А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Вкушая утром постный завтрак, состоящий из овсянки с курагой и изюмом, я размышлял, на какой бы ниве мне найти сегодня приложение своим трудам, когда Шура внесла письмо, доставленное не почтальоном, а курьером в форменном мундире (к какому ведомству принадлежал мундир, сказать Шурочка затруднилась — она была не сильна в знаках различия и не умела отличить армейского унтера от полицейского или жандарма).
К счастью, к письму была приложена сопровождающая записка, прояснившая дело:

Милостивая государыня,
Елена Сергеевна!
Ваша протеже мадемуазель Танненбаум, находясь в известном Вам месте, настойчиво просила меня дать ей возможность написать Вам письмо, что я счел возможным дозволить в интересах дела. Полагаю, эта уступка должна расположить ее к большей откровенности при даче показаний.
Надеюсь, Вы не сочтете за обиду, что адресованное Вам письмо было нами прочитано и скопировано — обстоятельства извиняют подобную неделикатность. Покорнейше прошу отнестись с должным пониманием к происходящему.
Остаюсь искренне преданным Вам,
Платон Васильев.

Мне оставалось только открыть конверт с письмом, кем-то уже до меня вскрытый. Что ж, как было замечено, обстоятельства извиняют…

Дорогая Елена Сергеевна!
Я пишу Вам из тюремной камеры. Боюсь, Вы даже не захотите прочесть мое письмо, но умоляю Вас, прочтите его, даже если Вы теперь знать меня не хотите и смотрите на мои строки с брезгливостью.

Ну, с брезгливостью не с брезгливостью, а теплого чувства письмо Лидии у меня теперь и вправду не вызывало. Я обычно хорошо отношусь к людям, но только один раз. Те, кто ухитрился продемонстрировать мне свои низкие качества, в дальнейшем могут не беспокоиться по поводу моего хорошего отношения, им его уже не видать.

Я и вправду несколько лет назад дала согласие работать на германскую разведку — они ведь вербуют в России всех подряд без разбора, а лиц немецкого происхождения в первую очередь. Они прилично платили, обещали покровительство, а работы почти никакой не требовалось, так, передать им порой какие-нибудь мелкие, совершенно незначительные сведения, вреда от которых никому не было бы. Да и с точки зрения закона это в России практически ненаказуемо. Я проявила слабость и согласилась…

Проявила слабость и согласилась… Согласилась служить иностранной разведке, собирающей сведения о родине (ведь ее родина все же Россия, несмотря на то, что Лидия — немка). А теперь она полагает, что можно бить на собственную слабость. Слабость — это без сомнения важный аргумент и объясняет многое. Слабые люди часто оказываются предателями. У них не хватает душевных сил, чтобы быть независимыми. Но как-то применительно к Лидии разговоры о слабости кажутся мне немного неуместными — эта тевтонская красавица не знает, что такое слабость и вечно закована в бронь, скорее другими соображениями следует руководствоваться объясняя ее поступки — они прилично платили. В этом-то все и дело.

Но, увы, я просчиталась. Задания становились все сложнее и сложнее, мне приходилось идти на разные неблаговидные поступки. Например, по приказу, полученному из Германии, сойтись с господином Крюднером, которого я вовсе не любила.

Ах, бедняжка! Как же тяжела и безотрадна жизнь германского агента!

Я подчинялась непосредственно резиденту по кличке Пфау (Павлин), о котором вы уже знаете. Мне ни разу не довелось увидеть его в лицо. Но у меня постоянно было ощущение, что он находится где-то рядом, следит каждым моим шагом, знает каждое мое слово, что слово, каждую мысль, мелькнувшую у меня в голове. Это было так тяжело!
Все, что произошло дальше, господин Легонтов отгадал почти верно. Крюднер никак не хотел отдавать патенты, хотя ему предложили за них большие деньги и подобная сделка была бы для него выгодной…

Деточка, когда же тебе стало ясно, что далеко не все в жизни исчисляется деньгами и выгодой? А Крюднер все-таки был молодцом, земля ему пухом.

… и тогда адвокат убил его. Этот Штюрмер — отвратительный тип, он всегда вызывал у меня содрогание. Он получил прямое указание от Павлина — разделаться с упрямым Крюднером и забрать патентную документацию. Но ведь не каждый возьмет на себя роль палача!
Штюрмеру же она пришлась как раз по вкусу. А я в смерти Франца не виновна, клянусь Вам, я только помогла адвокату открыть сейф и разобраться с документами, ну и объяснила Штюрмеру, где что лежит…

И только трудно представить, как юная девица, на глазах у которой убили человека, помимо прочего, ее шефа и близкого ей мужчину, с содроганием глядя на убийцу, разбирает вместе с ним документы, украденные из сейфа покойного.
Я попыталась вообразить себе подлинную картину. Но, наверное, я не являюсь человеком богатого воображения, и у меня ничего не вышло. Картина распадалась на составляющие — или уж с содроганием смотреть на убийцу, или разбирать вместе с ним документы — одно из двух.
А если представить, что делать эти две вещи можно одновременно, то следует допустить, что у агентов какая-то особая мораль, чуждая простым смертным.

Прибывший из Берлина за бумагами связной согласился сыграть перед Вами роль хозяина фирмы, чтобы отвлечь Вас и напустить побольше тумана. После этого все мы должны были исчезнуть из Москвы навсегда.
Меня все считали бы жертвой — сначала пропала и, скорее всего, была убита секретарша, потом и сам шеф — ведь это вполне естественно выглядит, не так ли ?
Мое исчезновение за несколько дней до кровавой развязки послужило бы мне, в каком-то смысле «посмертным алиби». Все считали бы, что мы оба погибли, только тело Крюднера нашли, а мое — нет.
И ведь все вроде бы было хорошо…

О, да, на редкость хорошо. Для всех, кроме Крюднера, израненное тело которого оказалось на суконном столе в следственном морге…

Но я нашла в сейфе завещание хозяина, оформленное на мое имя, и поняла, что теряю очень много — богатство, свободу, независимость, счастье. Ведь мы с Германом собирались пожениться, как только сможем собрать достаточно денег на домик в Германии и на то, чтобы обеспечить будущее наших детей.

Трогательно. Так вот он кто — счастливец, осужденный на пожизненное счастье с нашей Брунгильдой — Герман Герман. А еще морочил мне голову с каким-то чертежником, якобы влюбленным в Лидию!
Боюсь, однако, с этим приговором Герману придется повременить, его скоро ожидает другой приговор — за убийство и прочие грязные делишки.

Я не знала, что бы такое мне придумать, чтобы ухитриться вернуться и получить наследство, а с другой стороны — отвести от себя подозрение в причастности к убийству. Раз в жизни мне выпал шанс, и я не могла так глупо его потерять! И тут мне на помощь пришла Лиза Эрсберг.
Она придумала, чтобы я спряталась на предприятии, изобразила, что меня держали под замком и тоже собирались убить…
У Лизы такая богатая фантазия — она пишет авантюрные романы, которые под чужим именем издает в Германии и во Франции. Кое-что из ее произведений уже вышло и в России в переводах на русский. Может быть, Вам попадался роман «Замок на черной скале»? Он сейчас в большой моде в Москве. Это Лизина книга.

То-то все время вспоминалось это, извините за выражение, произведение — «Замок на черной скале», когда дело касалось Лидочкиных приключений! Оказывается, и у той и у другой истории один автор в жизни, не могу не заметить, это выглядело еще смешнее, чем в книге. Даже странно, что я попалась на такую дурацкую удочку!
Похоже, со всей этой бесконечной суетой, у меня просто не нашлось времени как следует обдумать все обстоятельства. Ей-богу, мой хваленый энтузиазм частенько затуманивает мозги… Но теперь-то даже у меня открылись глаза на некоторые несуразности выдуманного ей для своей подруги сюжета.

Я попыталась воплотить Лизины идеи, но, наверное, я неважная актриса. Я потерпела страшное фиаско, и теперь для меня на карту поставлено все — не только богатство Крюднера, но и вся моя жизнь!
Вы вправе сердиться на меня за то, что я так сухо вела себя с Вами, но это вовсе не потому, что я плохо к Вам отношусь! Вы в моих глазах — эталон женщины, общественной деятельницы и все прочее.

Вот спасибо на добром слове! А то я уже стала подозревать, что германские агенты меня не любят…

Я всегда очень уважала Вас, но поймите, в интересах дела мне нужно было немного от Вас отдалиться. Вы слишком глубоко узнали все обстоятельства и могли в любой момент меня заподозрить. Было лучше, чтобы Вы обиделись и отвлеклись бы от истории с моим наследством на другие важные дела.
Елена Сергеевна, я знаю, Вы добрый человек, Вы умеете прощать — помогите мне! Вы — истинная христианка, а христианин никогда не оттолкнет просящего…

Да уж, и для некоторых просящих это весьма удобно! И кое-кто даже позволяет себе злоупотреблять чужими христианскими добродетелями…

Поймите, в каком отчаянном положении я оказалась — у меня нет адвоката, а если меня обвинят в двойном убийстве, то лишат всех прав состояния! Пусть я в чем-то виновата, пусть мои действия расценят как соучастие, я даже согласна провести несколько лет в тюрьме… Но я не могу поесть все то, что досталось мне с таким трудом. Нельзя не считаться с тем, что это заработано потом и кровью!

Потом и кровью? Боюсь, что кровь эта принадлежит отнюдь не Лидии!

Даже если придется пробыть решеткой лет пять, вернуться оттуда мне хотелось бы в свой дом и на свое предприятие!

В свой дом и на свое предприятие! Как быстро Лидия успела сродниться с наследством убитого предпринимателя! Свой дом на крови…

К тому же в тюрьме меня никто не навещает — Лиза, вероятно, боится, вы презираете, Герман арестован, Франц убит… А больше у меня не было ни одного близкого человека в Москве.

А те, кто и были, отныне просто не захотят знать о такой барышне, как Лидия Танненбаум. Например, Варвара Филипповна Здравомыслова, не так давно рыдавшая при мысли, что с юной девицей случилось несчастье, вряд ли найдет теперь нужным обивать пороги тюремного начальства, чтобы облегчить ее участь.
Да и вообще, желающим бросить в Лидию камень придется стоять в долгой очереди в затылок друг к другу….

Жизнь арестантки совершенно невыносима без передач с воли — ни теплого платка, чтобы согреться в холоде и сырости тюремных стен, ни осьмушки чая, ни сухарика, чтобы добавить к скудной тюремной пайке, ни книги, чтобы хоть как-то скрасить себе бесконечные вечера за решеткой… У меня нет даже куска мыла!
Пожалейте меня, Елена Сергеевна, ради Бога, пожалейте! Будьте милосердны!
Недостойная Вашей доброты Лидия Танненбаум.

Честно говоря, письмо произвело на меня неприятное впечатление — будучи законченной эгоисткой, Лидия даже не считала нужным особенно это скрывать. Вероятно, ей самой казалось, что письмо свидетельствует о ее незаурядности и редком сочетании практичности и ярких страстей. Или мне просто не дано понять психологию девушки, явившейся из чуждого мне мира?
Погиб человек, как я понимаю, вполне достойный, талантливый, наделенный добротой и породностью человек, любящий Лидию и не пожалевший для нее ничего, сделав перед смертью последний, королевский подарок — свое завещание. И что в ответ? Не горе, не скорбь, нет — только досада и страх. Досада и страх эгоистки, которая может обмануться в своих расчетах.
Но при всем при том женщина, заточенная в тюремную камеру, просит у меня кусок мыла и сухарь… Нельзя сказать, чтобы ее. требования переходили все разумные границы, отнюдь. Как бы ни была велика степень ее вины, разбираться с этим не мне, но уж подаяние арестанным — долг истинной христианки, та самая милость падет которую нас с детства учат оказывать…

Собрав на первый случай самое необходимое — мыло, гребень, полотенце, пару яблок, баночку меда, пачку чая и кулечек с сахаром, я присовокупила к этому шерстяной платок, за которым Шура быстро сбегала в лавочку, и литературный шедевр «Замок на черной скале». Пусть Лидия в камере насладится творением своей подруги, мне последние события отбили всякую охоту дочитывать трагическую сагу о страданиях бедной сироты до конца.
— Неужто, в тюрьму этой змее ядовитой, убивице, гостинчики повезете? — скептически поинтересовалась кухарка, укладывая передачу в корзинку.
— Я не до такой степени кровожадна, чтобы мечтать о том, как Лидия в тюрьме завшивеет без мыла и заболеет чахоткой без теплых вещей. Помочь арестантке — дело богоугодное, а сейчас, между прочим, пост, ты бы тоже лучше не злилась, голубушка, а подумала о душе.
Кухарка горько вздохнула, перекрестилась и, завернув в салфетку пару постных ржаных лепешек, которые недавно сняла с противня, уложила их вместе с остальным.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Восполненный пробел в моей элегии. — Новинская тюрьма и ее особенности. — Тюремый наряд из полосатого тика. — Я больше не намерена прислушиваться к дешевой лести. — Листок, исписанный каллиграфическим почерком. — «Не сочтите за труд» — Путь в обитель разврата на Рождественском бульваре.

Удивительно, но мне удалось довольно долго прожить на свете, не бывая в тюрьмах и не представляя, что они из себя представляют. Однако в последние годы я наверстала упущенное и восполнила этот пробел в собственной эрудиции — вокруг меня стало происходить так много преступлений, что и в тюрьмах, навещая разнообразных арестантов, мне теперь приходится бывать часто, гораздо чаще, чем хотелось бы…
Я прикинула, что раз дело связано не только с убийством, но и со шпионажем, арестованная Танненбаум должна проходить по жандармскому отделению — специальных тюрем для иностранных агентов у нас в России, как известно, нет. Так что, скорее всего, содержится Лидия где-нибудь в Бутырском централе, в Полицейской башне вместе с политическими, среди которых появилось теперь так много дам, что во всех крупных тюрьмах женат отделения переполнены.
Но когда я навела справки, выяснилось, что Лидию поместили в женскую тюрьму на Новинском бульваре. Это было не так уж и плохо, конечно, насколько может быть не плохо вообще оказаться в тюрьме. Новинская тюрьма — место чистое и, по сравнению с Бутыркой, относительно спокойное, хотя начальница тюрьмы, княжна Вадбольская, очень жестко требовала от арестованных соблюдения правил внутреннего распорядка. Но о каких-либо изуверствах, происходящих в Новинке по отношению к заключенным, слышно по Москве не было.
У моих знакомых есть родственницы-эсерки, которые ухитрились побывать в Новинской тюрьме, причем в самом тяжелом, каторжном отделении (Боже, как же все перевернулось в нашем обществе — теперь у каждой приличной семьи найдется кто-нибудь из близких, не понаслышке знакомый с тюрьмой и каторгой!) Так вот, от этих людей я слышала, что главная особенность и главный плюс Новинки — это штат молодых надзирательниц, ид ни странно — милых и совестливых девушек. Они приходили на эту службу из школы тюремных надзирательниц, учащиеся, которые набирались из разных сиротских приютов.
Школа тюремных надзирательниц находилась под покровительством великой княгини Елизаветы Федоровны, вдовы убитого эсерами московского генерал-губернатора. Принявшая после смерти мужа монашеский постриг, Елизавета всю себя отдавала делам благотворительности. Персонал для московских женских тюрем она подбирала лично из лучших выпускниц школы надзирательниц. Девушки, приходившие служить в Новинку, никогда не издевались над заключенными, избегали бессмысленной жестокости, к которой так приучает неограниченная власть над людьми, порой даже шли на мелкие нарушения распорядка, доставляя на волю письма и принося оттуда ответы, а также свежие газеты…
Пройдя весь путь подневольного существования в сиротских приютах, они понимали тяготы арестантского бытия и не стремились сделать жизнь заключенных еще горше. И если уж эсерки, априори ненавидевшие Российскую империю вообще, а таких ее недостойных отпрысков, как жандармы и тюремные надзиратели, — в десятикратном масштабе, отзывались об этих девушках с уважением, значит, новые надзирательницы того стоили.

Как ни странно, у меня не только приняли передачу, но даже разрешили десятиминутное свидание с арестованной Танненбаум, хотя на свидания в тюрьму допускались обычно лишь родственники арестантов. Лидии тут явно были позволены некоторые льготы, вероятно, господин Васильев, занимавшийся ее делом, ожидал от нее в знак признательности ценных сведений о работе шпионской сети.
Я знала, что в Новинке, в отличие от многих других тюрем, арестанткам не разрешают (наверно из соображений гигиены) носить собственную одежду и выдают казенный наряд?
Однако, когда я увидела Лидию, я была просто поражена — широкое, длинное, совершенно бесформенное платье из полосатого тика (серая полоса чередовалась с синей, как на дешевом матрасе), огромные разбитые туфли из грубой кожи, застиранный белый платочек на голове…
Но главное — лицо, в котором было ни кровинки, только глаза, ставшие совершенно огромными и бездонно-тоскливыми.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33