А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Но сейчас его занимала только картина; он был счастлив, что сумел спасти ее, и страшно злился на себя за свою доверчивость.
К тому времени, когда он пришел в себя, вор сумел подняться и, прихрамывая, стал пробираться к выходу. Через минуту он бесследно растворился в многолюдной утренней толпе, заполнявшей привокзальную площадь.
Вернувшись в бар, англичанин уже почти не удивился, обнаружив пропажу чемодана, — кто-то, не менее ловкий, успел воспользовался его недолгим отсутствием. К счастью, там были только грязное белье, книги и кое-какие бытовые мелочи — ничего важного в сравнении с картиной. В кои-то веки судьба отнеслась к нему благосклонно.
ГЛАВА 2
— На этот раз тебе повезло: вот и все, что я могу сказать, — заявила Флавия ди Стефано поздним вечером того же дня, когда ее друг закончил рассказ о своих злоключениях.
Аргайл потянулся к столику, снова наполнил бокал и удобно устроился в кресле.
— Знаю, — ответил он. Несмотря на усталость, он был страшно доволен, что опять сидит дома. — Все равно ты должна мной гордиться: я был просто великолепен. Честно говоря, я сам не предполагал, что способен на такое.
— Когда-нибудь все окажется гораздо серьезнее.
— И это тоже я знаю. Но ведь этот день еще не наступил, так зачем беспокоиться раньше времени? В настоящий момент я наслаждаюсь победой.
Флавия сидела на диване, поджав под себя ноги, и с мягким укором смотрела на Джонатана. В зависимости от настроения она могла находить его неприспособленность к жизни то умилительной, то возмутительной стороной. Сегодня вечером, поскольку все обошлось и за пять дней его отсутствия она успела соскучиться, она не стала ему пенять. Это было просто удивительно, как ей не хватало Джонатана все эти дни. Они жили вместе уже девять месяцев, и он впервые отправился в поездку один. За время совместной жизни ока привыкла к тому, что он всегда находится где-то рядом. Когда-то, очень давно, ей не хотелось быть одной, потом наступило время, когда она категорически возражала против чьего-либо присутствия в своей жизни, а теперь она снова чувствовала себя несчастной, предоставленная самой себе.
— Могу я взглянуть на предмет, ради которого ты совершил этот подвиг? — спросила она, потягиваясь.
— Почему бы и нет? — Аргайл спрыгнул с кресла и вытащил из угла комнаты картину. — Только, боюсь, сюжет не в твоем вкусе.
Немного повозившись с ножом и ножницами, он распаковал картину и водрузил ее на столик у окна, беспечно смахнув на пол стопку писем, какое-то белье, немытую чашку и кипу старых газет.
— Проклятие, у нас тут настоящая свалка. Ну… — сказал он, отступив на несколько шагов, чтобы полюбоваться «Сократом», — что скажешь?
Флавия молча рассмотрела полотно, потом мысленно вознесла благодарственную молитву за то, что творение задержится в их маленькой квартирке всего на несколько дней.
— Версия, что тебя пытался ограбить вор-профессионал, специализирующийся на краже картин, полностью отпадает, — категорично заявила она. — Кто в здравом уме станет рисковать свободой ради такого «сокровища»?
— Да ладно, не так уж она плоха. Это, конечно, не Рафаэль, но вполне приличная живопись.
Проблема с Аргайлом заключалась в том, что он питал слабость к сюжетным картинам. Флавия пыталась ему втолковать, что большинство людей имеет совершенно определенные предпочтения. Кому-то нравятся пейзажи, кто-то любит импрессионистов, кто-то женскую фигуру на качелях, и чтоб обязательно была видна ножка в башмачке. Кому-то подавай детей, собак — только ориентируясь на конкретный незатейливый вкус, можно заработать деньги, убеждала его Флавия.
Но Джонатан имел на сей счет особое мнение. Его вкусы, мягко говоря, расходились с общепринятыми: он был без ума от классических и библейских тем, обожал аллегорию, мог прийти в восторг от какого-нибудь редкого мифологического сюжета, ухнуть на картину все деньги, а потом удивляться, почему клиенты шарахаются от такой замечательной работы и смотрят на него как на ненормального.
Правда, со временем он научился задвигать на второй план свое мнение и предлагал клиентам то, что могло действительно им понравиться, а не улучшить, как ему хотелось бы, их человеческую природу. Однако подобные отступления противоречили его натуре, и при первой возможности он был готов вернуться к старому принципу.
Флавия вздохнула. На стенах их квартирки висело уже столько стенающих героинь и героев в горделивых позах, что между ними не сумела бы втиснуться даже кошка. Аргайлу нравилось такое положение вещей, но его подругу подавляло чрезмерное количество человеческих добродетелей, окружавших ее и днем, и ночью. Она была рада, когда Аргайл переехал к ней, так рада, что сама не переставала этому удивляться, но часто высказывала недовольство тем, что он превратил ее дом в музейное хранилище.
— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал он. — Но учти, что, согласившись захватить эту картину в Рим, я избавил себя от многих проблем. И сумел вернуться пораньше. Кстати, — продолжил он, сделав шаг в сторону и наступив на засохший сандвич, искусно спрятанный под креслом, — ты не думала насчет переезда на квартиру, которую я присмотрел?
— Нет.
— Почему? Рано или поздно нам придется перебраться в другое место. Ты хотя бы съезди взгляни на нее. Жить в твоей квартире становится опасным для жизни.
Флавия помрачнела. Да, наверное, здесь тесновато, и ее квартира напоминает свалку, и жить в ней опасно для жизни, но это ее жизнь, и она любит свой дом. То, что казалось Аргайлу крошечной, темной, плохо проветриваемой и ужасно дорогущей свалкой, для нее было домом. Кроме того, аренда была оформлена на ее имя. Другая квартира станет их совместным владением, а в перенаселенном Риме общая квартира связывала людей крепче любых брачных уз. Не то чтобы Флавия возражала против брака с Аргайлом — напротив, иногда, в хорошем расположении духа, она смотрела на эту перспективу даже очень положительно, ко к принятию окончательного решения все еще была не готова. Тем более что и предложения пока не поступало, а для нее это являлось немаловажным обстоятельством.
— Ты сам съезди, а я пока подумаю, — сказала она. — Лучше ответь мне: сколько времени пробудет у нас эта вещь?
— Если под «этой вещью» ты подразумеваешь самую оригинальную трактовку гибели Сократа в неоклассическом французском стиле, то ответ: до завтра. Утром я отвезу ее Мюллеру, и тебе больше не придется смотреть на нее. А теперь давай поговорим о тебе. Что происходило у вас в управлении, пока меня не было?
— Ровным счетом ничего. Все криминальные личности ушли в отпуск. Всю неделю я жила в абсолютно цивилизованной, законопослушной стране.
— Как это ужасно для тебя, — улыбнулся Джонатан.
— Конечно. Боттандо по крайней мере может убить время, устраивая заседания и встречи с работниками других ведомств. Но мы все эти дни просто сидим и пялимся в потолок. Не понимаю, что происходит. Ведь не могли же грабители испугаться, что мы их поймаем?
— Ну вы же арестовали двоих несколько месяцев назад. Я хорошо помню. Вам тогда удалось произвести большое впечатление на общественность.
— Мы поймали их только потому, что они сами оказались растяпами.
— Послушай, ты так жалуешься на свою загруженность, что сейчас должна наслаждаться моментом, а ты опять недовольна. Займись пока чем-нибудь другим. Почему бы тебе, например, не привести в порядок свое рабочее место? В последний раз, когда я заходил к тебе в офис, там был еще больший беспорядок, чем у нас дома. — Аргайл приподнял со стола кипу бумаг и извлек из-под нее телефон.
— Что ты делаешь? — спросила Флавия, презрительно проигнорировав его возмутительное предложение.
— Хочу позвонить Мюллеру и договориться о встрече. Меня просили доставить картину как можно быстрее.
— По-моему, для звонков уже немного поздновато. Посмотри на часы — одиннадцатый час.
— Ты хочешь, чтобы я избавился от картины? — резонно заметил он и набрал номер.
Мюллер очень обрадовался звонку, поблагодарил Аргайла за оперативность и выразил желание немедленно увидеть картину. Он даже просил доставить ее, не дожидаясь утра, но Джонатан отказался, сказав, что слишком устал и не в силах пошевелиться.
На следующее утро, ровно в десять, согласно договоренности, он стоял у дверей Мюллера, гадая, что за человек мог купить такую необычную картину. Квартиры в этом районе стоили больших денег; Делорме упоминал, что его клиент — менеджер по маркетингу крупной международной компании — приехал то ли из Америки, то ли из Канады, «но точно откуда-то из-за океана».
Однако когда дверь открылась, Аргайл сразу засомневался в том, что этот человек является маркетинг-менеджером крупной компании. Глядя на него, трудно было поверить, что он способен разработать глобальную концепцию развития бизнеса и внедрения его в различных регионах мира. Взять хотя бы тот факт, что в десять утра он находился дома. Из газет Аргайл вынес стойкое убеждение, что настоящий коммерсант выкраивает от силы семнадцать минут в день, чтобы почистить зубы, помыться, переодеться, поесть и поспать.
Кроме того, в нем совершенно не чувствовалось той кипучей энергии, которая свойственна всякому успешному коммерсанту, хотя мужчине едва перевалило за сорок. Внешность Мюллера ясно свидетельствовала о плохом питании и нездоровом образе жизни. Он казался наглядной моделью из пособия «Как умереть молодым», а соотношение его роста и веса могло присниться диетологу лишь в кошмарном сне. К сорока годам он успел основательно подсадить себе печень и забить холестерином сосуды. Голова его странным образом не соответствовала телу, словно при сборке кто-то ошибся.
Низенький, толстый, он жил, казалось, исключительно для того, чтобы пополнить медицинскую статистику. Только выражение его глаз несколько сгладило тягостное впечатление: он был, несомненно, рад увидеть за дверью курьера с картиной под мышкой, хотя и не сиял от восторга. Черты лица его, должно быть, просто не умели отразить радость, поскольку большую часть времени выражали угрюмое уныние; это был человек, который давно уже не ждет от жизни ничего хорошего и практически не удивляется, когда случается очередная неприятность. Утешало только то, что при виде Аргайла он все же проявил необходимое радушие.
— Мистер Аргайл? Прошу, входите. Очень рад вас видеть.
Весьма симпатичное жилище, отметил про себя Джонатан, — сразу видно, что обстановкой занимался профессионал, приглашенный компанией. Квартира была обставлена со вкусом, хорошей недорогой мебелью. Пара очень приличных картин и бронзовые статуэтки, как понял Аргайл, являлись личным вкладом Мюллера. Правда, картины не имели отношения к неоклассицизму и, увы, еще менее к работам барокко, которыми была завалена квартира Флавии. Но может быть, его вкус все-таки более разнообразен, чем кажется на первый взгляд, с надеждой подумал Джонатан.
Он сел на диван и улыбнулся, приглашая Мюллера к разговору.
— Не могу передать, как я рад, что вы наконец привезли картину, — начал Мюллер. — Я так долго искал ее.
— Что вы говорите? — поразился Аргайл — картина явно того не стоила.
Мюллер окинул его пристальным, слегка удивленным взглядом, затем рассмеялся;
— Я сказал что-то смешное?
— Вы, должно быть, хотели сказать: «Чего ради он тратил время на поиски абсолютно заурядной картины? Может быть, ему известно нечто такое, чего я не знаю… »
Аргайл признался, что мыслил примерно в этом направлении, хотя в принципе картина ему нравится.
— Лично я люблю такие вещи, но я — исключение, во всяком случае, так говорит одна моя знакомая. Она утверждает, что людей, разделяющих мои вкусы, можно пересчитать по пальцам.
— Возможно, она права. Но я приобрел ее отнюдь не ради эстетического удовольствия.
— Нет?
— Нет. Картина принадлежала моему отцу. Я хотел побольше узнать о своих корнях. Можно сказать, что мною руководила сыновняя любовь.
— О, понимаю. — Аргайл сел на корточки и принялся развязывать тугой узел, державший всю конструкцию. «Если Мюллером движет желание узнать о своих корнях, — подумал он, — расспросы лучше прекратить, не то он выложит мне всю свою родословную». Узел никак не хотел развязываться; похоже, вчера вечером, упаковывая картину, он несколько перестарался.
— Всего картин было четыре, — продолжил Мюллер, завороженно наблюдая за манипуляциями Джонатана. — Все они были написаны в восьмидесятые годы восемнадцатого столетия. «Казнь Сократа» — последняя из них.
— Это большое везение, что вам удалось найти ее, — заметил Аргайл. — Остальные три вы тоже хотите приобрести?
Мюллер покачал головой.
— Я думаю, одной вполне достаточно. Как я уже сказал, меня не интересует ее художественная ценность.
Аргайл наконец справился с последним узлом и освободил картину от бумаги.
— Хотите кофе? — неожиданно предложил Мюллер.
— О да, благодарю вас. — Джонатан встал, хрустнув коленками. — Нет, нет, вы оставайтесь здесь и наслаждайтесь картиной. Я справлюсь сам.
Мюллер принялся рассматривать свое приобретение, а Аргайл проследовал на кухню. Он знал, что клиенту необходимо побыть какое-то время наедине с покупкой, чтобы как следует прочувствовать ее.
Когда он вернулся в комнату, у него создалось впечатление, что Мюллер не сумел подружиться с картиной. Поскольку в данном случае Аргайл выступал всего лишь в роли курьера, его это не особенно задело, но тем не менее он любил, когда люди радовались, даже если лично ему это не сулило никакого барыша. Конечно, он не рассчитывал увидеть, как Мюллер разразится слезами при виде картины, — подобного взрыва чувств она не могла вызвать даже у дилетанта; к тому же полотно не имело того ухоженного вида, который отличает музейные образцы: лак давно потускнел, и краски казались поблекшими, и все же Аргайл ожидал увидеть на лице покупателя хотя бы банальное удовольствие.
— Ну как она вам? — спросил Джонатан.
— Дайте подумать, — уклончиво ответил Мюллер, продолжая вертеть картину в руках. Он попытался продавить холст, проверяя его на прочность; посмотрел, хорошо ли он натянут с другой стороны, затем обследовал раму на предмет древесного жучка. Все это он проделал весьма профессионально, не на шутку озадачив Аргайла. Однако еще большее недоумение вызвало у него откровенное разочарование, проступившее на лице Мюллера.
— Вы не рады?
Мюллер поднял на него глаза:
— Честно говоря, нет. Такие вещи не в моем вкусе. Я ожидал увидеть нечто более…
— Впечатляющее? — предположил Аргайл. — Оригинальное? Возвышенное? Профессиональное?
— Интересное, — ответил Мюллер. — И ничего больше. Когда-то эта вещь находилась в серьезной коллекции, и, естественно, я ожидал увидеть нечто более интересное.
— Жаль, если так, — посочувствовал Аргайл. Ему действительно было искренне жаль его. Он по себе знал, как бывает обидно, когда произведение не оправдывает твоих ожиданий и вместо шедевра, от которого захватывает дух, сталкиваешься с чем-то весьма прозаичным. Лет в шестнадцать он впервые попал в Лувр и, пробившись сквозь толпу, оказался перед чудом из чудес — «Моной Лизой». Каково же было его разочарование при виде маленькой неприметной картины на стене. По правде говоря, тогда он тоже ожидал увидеть нечто более… интересное. Мюллер нашел верное слово.
— Вы можете повесить ее в коридоре, — предложил он. Мюллер покачал головой.
— Я уже начинаю жалеть, что у меня не украли ее, — вырвалось у Аргайла. — Тогда вы могли бы получить за нее страховку.
— О чем вы?
Аргайл поведал историю неудавшегося похищения.
— Если бы я знал, что она вам не понравится, я бы не стал останавливать вора, а пожелал ему удачи.
Все его попытки приподнять настроение погрустневшему Мюллеру так и не возымели успеха. Больше того, узнав, что его проблема могла быть решена таким простым способом, он совсем огорчился.
— Я даже представить не мог, что вид этой картины так расстроит меня, — сказал Мюллер, с трудом взяв себя в руки. — Боюсь, ваши хлопоты были напрасны. Мне очень неловко обращаться к вам с подобным предложением, но все же: вы не могли бы помочь мне избавиться от нее? Может, у вас получится пристроить ее на какой-нибудь аукцион? Боюсь, я не вынесу присутствия этой вещи в своем доме.
Аргайл состроил гримасу, давая понять, что положение на рынке в данный момент очень сложное. Все зависит от того, за сколько Мюллер купил картину и сколько хочет за нее получить. Предложение его обрадовало, хотя в душе он придерживался очень плохого мнения о людях с большими деньгами.
Мюллер сказал, что приобрел полотно за десять тысяч долларов, не считая комиссионных, однако готов продать его дешевле.
— Пусть это будет мне уроком: впредь буду знать, как покупать картины, не глядя. Будем считать это налогом на глупость, — сказал он со слабой улыбкой, и Аргайл снова проникся к нему теплым чувством.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27