А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Почуйко очнулся, пошевелился, ощупав бока и ноги, приоткрыл один глаз и охнул. Болела пятка, болели ободранные о ствол руки, болело все тело. Дышать было тяжело. Он опять закрыл глаза, прислушался. Было тихо.
Но через несколько секунд он ясно услышал торопливые шаги. Потом затрещали кусты, и Андрей с ужасом подумал: «Медведи на помощь идут!»
Он вскочил на ноги и опять бросился к спасительной ели.
Из кустарников возле заводи выскочил потный деятельный Пряхин с автоматом в руках, а за ним – Вася Лазарев, Сенников и Губкин.
Почуйко сразу повернулся к ели спиной и, заложив необутую, сочащуюся кровью ногу за обутую, полез в карман за кисетом. Пряхин бросился было к нему, но споткнувшись о ведро, чуть не упал, чертыхнулся и издалека крикнул:
– Что тут случилось, Почуйко? С кем вы бой ведете?
Андрей оторвал кусочек бумаги и, свертывая цигарку, равнодушно ответил:
– Тут такое дело, товарищ старшина, получилось. – Он заклеил цигарку и стал хлопать себя по карманам. – Пийшов я по рыбу. Ну ловлю. Дайте мени серников хтось… – Сенников торопливо протянул ему спички. Почуйко прикурил, прищурил левый глаз, затянулся. – Так вот – ловлю. Хорошо ловлю. И потребовалось мени в воду слазить. Только я зняв сапог, а тут откуда ни возьмись вот ця холера. – Андрей небрежно показал ногой на медведя. – Хоп мой сапог и – рычить нахально. Я кажу: «Отдай». Рычит, собака, та ще и лапой замахивается. Ну вот и… – Почуйко показал окровавленную пятку, – якось и зацепила. Я, конечно, разозлился страшенно и всадил в нее маленько зарядив. А потим стоял и думав: як бы мени исхитриться да вот с этой шкуры сапоги пошить? Бо в одном сапоге службу нести погано. Так вот я и у вас спрашиваю: чи можно, чи неззя с той шкуры сапоги сшить? И какие они выйдут – яловые чи хромовые?
Всю эту невероятную историю Почуйко рассказывал совершенно спокойно, с тихим раздумьем хорошо поработавшего, но все ж таки попавшего в неприятность человека. Все четверо прибежавших ему на помощь товарищей стояли перед невозмутимым, круглолицым, со вздернутым носом и поблескивающими маленькими озорными глазками Андреем и никак не могли разобрать – правду он говорит или разыгрывает.
Вывалившаяся из ведра рыбина свидетельствовала, что Почуйко действительно ловил рыбу – и удачно. Медведь действительно хватил его за голую пятку – это тоже было видно. Да и сам медведь, огромный, неуклюжий, лежал между ними и Андреем как самое верное доказательство его геройства и правдивости всего рассказанного.
Все четверо то улыбались, то, взглянув на медведя, на окровавленную пятку Почуйко, хмурились, но молчали. Сенников первым понял, что их обманывают. Он ткнул медведя ногой и строго сказал Почуйко:
– Слушай, ты не валяй дурака! Ты толком расскажи, что тут случилось.
– Слушай, Сенников, – важно ответил Почуйко и затянулся махорочным дымком. – Це ты дурака валяв, когда змияку побачив: одеялу до горы подняв. Загородывся! А того не подумав, шо змияка пид одияло пролезть могла. А я, брат, честно робыв, понял?
Аркадий побледнел, но ответить не успел. Ноги у Андрея подкосились. Опираясь спиной о ствол ели, он сполз на землю и тихонько охнул:
– Устав я, товарищ старшина. Отдохнуть трэба…
Пряхин наклонился к нему, участливо спросил:
– Вам очень плохо, Почуйко?
Андрей не ответил, он лишь натужно вздохнул: острая боль корежила побитое тело.
Вася Лазарев недоуменно и испуганно вглядывался, то в смежившего веки Андрея, то в бледного, нервно вздрагивающего Сенникова, который злобно смотрел в серое, покрытое росинками пота лицо Почуйко, завидуя и его несомненному подвигу, и веселой находчивости, и даже его боли. Ему бы очень хотелось быть на месте Андрея или хотя бы достойно ответить на его не слишком уместную шутку, которую Аркадий воспринял как оскорбление, но он понимал, что ответить не может: между ним и товарищами лежало что-то такое, что раньше он только смутно угадывал и что теперь хорошо ощущалось. Но что это такое, Аркадий не знал. Это и обижало его, и злило. Он сжал кулаки и, круто повернувшись, пошел к заводи. Вася проводил его все тем же недоуменным и испуганным взглядом и протянул:
– Странный какой…
Ему никто не ответил. Андрей попытался подняться на ноги, но, охнув, опять сник.
– Ничего. Отдышусь, – убежденно сказал он. – Привели дядьку?
– Почти уж довели, но когда услышали выстрелы – побежали, – необычно торопливо и все так же участливо пояснил Пряхин. – Бинтов, жалко, нет…
– У меня остались, – быстро сказал Вася.
– Ничего, вы идить за ним. А я тут сам перевяжусь. Идить.
Пряхин помедлил, помолчал, затем приказал:
– Вася, оставайся с ним, а мы пойдем к Николаю Ивановичу.
Вася кивнул и с готовностью наклонился к Почуйко:
– Может, вы пить хотите? – И, не дожидаясь ответа, побежал к реке. Он притащил ведро воды, напоил Андрея, промыл ему раны на пятке и сказал:
– Вы погодите, я сейчас травки поищу.
Он ушел в лес и вскоре вернулся с длинной, узкой, похожей на осоку травой и жирными листьями, напоминающими подорожник. Травку он помял в руках, потер, заставил Почуйко поплевать на нее, положил на ранки и пояснил:
– Это кровоостанавливающая…
На снадобье он положил жирные листья и, перевязывая ногу вынутым из котомки чистым бинтом, добавил:
– А листья – заживляющие. Быстро пройдет. Раны не глубокие. – Он помолчал и спросил: – Товарищ Почуйко, а как все-таки получилось?.. С медведем?
Андрей посмотрел на него, на перебинтованную ногу и, не стесняясь, рассказал, как было дело, потом спросил:
– Слушай, а откуда рыба на берегу очутилась? Не посуху ж она лазит?
– Ее медведь наловил. Он рыбу лапой подхватывает и выбрасывает на берег. Но медведь не любит свежей рыбы. Он обязательно заваливает ее мусором, валежником и, когда она начнет припахивать, тогда ест. Я сейчас поищу его кладовую.
– Ты не ищи, прах с нею. Есть там такая кладовая. Но как же он ее ловит? Он же косолапый. И рыба – что? Дура?
– Ой, дядя Андрей… – рассмеялся Вася.
– Какой я тебе дядя… Просто Андрей.
– Ну ладно. Пусть будет просто Андрей, – согласился Вася. – Рыба сейчас, и верно, дура – валом идет. Ничего не признает. Вот вы потом сами увидите.
Но в этот вечер они не смотрели, как идет рыба. У них нашлись более неотложные дела.
Второе падение Аркадия
Пряхин ничего не забывал. Запомнил он и сенниковские сжатые кулаки, и его обиженный взгляд исподлобья. Это насторожило старшину.
«Только этого не хватало, – подумал он. – Еще между собой разругаются…»
И он, как всегда, решил действовать сразу, не откладывая.
Как только дядя Васи Лазарева был доставлен на пост, Пряхин спокойно приказал:
– Сенников, сходите-ка на реку и помогите Почуйко. А то он сам, пожалуй, не доберется.
Сенников понял, что Пряхин нарочно отдает такое приказание, и хотел возразить, но Пряхин равнодушно склонился над грудой имущества, доставая полушубок: дяде и племяннику тоже требовались постели. Старшина видел, как нерешительно переступал с ноги на ногу Аркадий, слышал его возмущенный вздох и молчал. Наконец Аркадий щелкнул каблуками – старшина не мог не отметить, что Сенников был единственным, кто по возвращении из тайги успел почистить сапоги, – и отчеканил:
– Слушаюсь!
Почуйко встретил его, как встречает заждавшийся командир не совсем аккуратного подчиненного – суховато и в то же время ворчливо.
– И шо вы там чикаетесь, – бурчал Почуйко. – Тут работнуть трэба, а их нема. Давай засучивай рукава.
Тут только Аркадий понял, чем были заняты Вася и Почуйко.
Без гимнастерки, в одной только белой нательной рубахе, с обнаженными по локоть и выпачканными кровью и жиром лоснящимися руками, Почуйко был озабочен и даже как будто свиреп – так смешно раздувались ноздри его вздернутого носа, так сосредоточенны были маленькие, всегда хитроватые, а в эти минуты суровые глаза. Он стоял над полуободранной тушей медведя с кинжалом в руках. Вася держал медведя за переднюю лапу и осторожно подрезал ножом вздрагивающий сероватый жир, медленно отворачивая продернутую кровавыми жилками, отдающую голубизной изнанку мохнатой шкуры. Он был так увлечен, что даже не взглянул на Аркадия, и тому почудилось в этом безразличии что-то враждебное, хотя это ощущение сразу же прошло.
Главное, что поразило Аркадия, были окровавленные руки Андрея и безобразно раскоряченная туша медведя. Было в ней что-то непонятное, страшное, вызывающее какое-то другое, очень смутное и очень болезненное представление. Аркадий беспомощно сглотнул воздух, облизал сразу пошерхнувшие тонкие губы и чуть было не попятился. Как и случай со змеей, эта встреча с медвежьей тушей поразила его своей неожиданностью, полной противоположностью всему тому, к чему привык Сенников, что было ему знакомо и понятно. Вероятно, он отказался бы от работы, может быть, даже возмутился, но Андрей опередил его:
– Вот ты, Аркаша, жив, жив в своей Москве, а небось не бачив, как окорока делают? Так вот дывысь и на вусы мотай… А щоб то получалось, скидывай гимнастерку и берысь за дело.
Андрей точил кинжал о длинный обломок мергеля и, хитро прищурясь, испытующе посматривал на Сенникова.
Одна только мысль о том, что ему предстоит возиться с этим медвежьим трупом, в крови, в жиру, вдыхать душный запах туши, показалась Сенникову совершенно невозможной, нижняя губа его брезгливо оттопырилась, глаза широко и страдальчески открылись. Он понимал, что отказаться – значит признаться в своей чрезмерной привередливости и навсегда потерять уважение и Почуйко и других. Хитрый и бесцеремонный, Андрей поднимет его на смех при любом удобном случае. Но и приняться за разделку туши он тоже не мог.
Почуйко ехидно усмехнулся и сожалеюще, задумчиво произнес:
– Это верно… Тут тебе командовать не придется. – И вдруг резко, почти грубо закричал: – Ну чего стоишь, як тот пенек? Тут тебе змиюк немаэ – можешь ходыть. – И, заметив, что Аркадий дернулся, уже совсем вошел в роль командира: – Иди докладывай Пряхину, что ты ледачий лодырь, да ще и з трусцой: мертвого медведя сильней живой змеи боишься.
– Я не боюсь… – вспыхнул Сенников.
– Стыдаешься? – наклоняясь вперед и заглядывая Аркадию в глаза, ехидно спросил Андрей. – Ручки запачкать не хочется? А коклетки мамкины любил? И ковбаску хамал? – И уже оглядываясь, укоризненно и насмешливо покачал головой: – Э-эх вы, городские.
Так непробиваемо и великолепно было почуйкинское чувство собственного превосходства и снисходительного презрения к городскому и, значит, легкомысленному человеку, так не вязалось оно с тем, что думал о себе Аркадий, что он не выдержал – сердито поджал губы, быстро снял снаряжение и гимнастерку. Закатывая рукава нижней бязевой рубашки, стараясь не смотреть на медвежью тушу, он решительно шагнул вперед.
– Ну, за чем у вас тут остановка?
Эта вымученная, хотя и произнесенная с великолепной решительностью фраза не произвела на Почуйко никакого впечатления. Он покривился, нагнулся над тушей, буркнув Аркадию: «Придерживай», сунул ему в руку еще теплый, скользкий край шкуры и стал ловко орудовать кинжалом. Он сопел, часто вздыхал. Глаза у него то сужались, то расширялись, на лице выступали мелкие капли пота. Ни Аркадий, ни Вася не знали, как болит прокушенная медведем нога, как ноют ушибы.
– Так шо я тебе рассказывал? – спросил Почуйко у Васи.
– Сосед у вас был… – живо откликнулся паренек и улыбнулся.
– Ага, был. И скажи, скупее его во всей станице не было. С клуба, бывало, идет в праздник, когда улица вроде бы убрана, и то полные жмени барахла насобирает. Там сена клочок, там щепку, там гайку, а то косточку – в утиль сдавал. И вот, понимаешь, завел он свинью. Кабанчика. А жадный же. Кормов жалко. Так он, паразит, как приспособился? Как только народ на боковую, он – на порожек, а кабанчика – из закутка. Кабанчик туда, кабанчик сюда. Жрать ему хочется, аж визжит, побегает, побегает – и на какой-нибудь огород заберется. Наестся и – домой. Ну, заметили. Отвадили. А кабанчик – растет, жратвы ему больше трэба… Да держи ты как следует! – прикрикнул Почуйко на Аркадия и опять мирно, с остановками и почти без украинских словечек продолжал: – Вот сосед и надумал пускать его на колхозную картошку. Как раз в тот год надоумили нас яровизированную картошку сажать. А то до этого у нас ее почти что не было. Ну и там поймали. Оштрафовали. Сосед аж вызверился и решил: «Зарежу, а то тот кабанчик и меня съест». А жадный же. Бойца – моего, значит, батьку – пригласить не хочет. Решил сам колоть. Ну, выточил свайку, за ухом кабанчика почесал и впорол ему свайку под лопатку. У бати это как выходило? Ударит, кабан только хрюкнет и на боковую. А этот-то вместо левой, где сердце, под правую лопатку угодил. Кабанчик и взвейся. Как тигра стал. Носится по двору, верезжит и на соседа кидается. А он длинный, худой, по двору сигает и орет: «Ратуйте!» А чего ж тут ратувать, тут бежать нужно со двора. А не убежишь. У жадных ведь как? Раньше всего забор справный, чтоб не то что воры, а даже кура чужая не протиснулась. Вот сосед и носится вдоль забора, а протискаться ему некуда. Тут батя выскочил и кричит мне: «Заряжай, Андрюшка, ружье картечью, а то подранок этот соседа съест!»
Андрей вздохнул и вывернул задний медвежий окорок, который он кончил подрезать. Шкура повернулась, и темная ладошка медвежьей лапы по-детски беспомощно легла на освещенный ярким, предзакатным солнцем песок и нежно зарозовела под ним. И когти, и чернота – все было в ней звериное, и все-таки было и что-то очень человечье, грустно-беспомощное.
Аркадий уставился на эту темную, слегка розовеющую ладошку и вдруг понял, что вся эта распластанная, освобожденная от шкуры туша несет на себе какие-то человеческие черты, и ему стало по-настоящему страшно. Он выпрямился и, отставляя от тела окровавленные руки, с ужасом смотрел на ладошку.
Почуйко перехватил его взгляд, нахмурился, больной ногой толкнул шкуру, ладошка перевернулась, перестала быть страшной.
– Ну, а вы что? – замирая от мальчишеского восторга, спросил ничего не заметивший Вася. Андрей не ответил. Он еще раз посмотрел на бледного Сенникова, тяжело вздохнул и приказал:
– Ты одевайся, Аркашка, да срежь палку покрепче – сейчас окорока понесешь.
И, отвернувшись, сердито посапывая, стал быстро и ловко подрезать второй окорок.
– Ну вы-то что? Зарядили ружье? – допытывался Вася.
– А я ничего, – сердито ответил Почуйко и буркнул: – Словом, пристрелили мы того кабанчика. – И, подумав, добавил: – Ты нажимай. Надоело возиться.
Аркадий все смотрел и смотрел на тушу, и сил, чтобы совладать с собой, у него не находилось. Наконец он горестно всплеснул руками и с истеричными нотками в голосе воскликнул:
– На кой вам черт потребовалось его требушить?
Почуйко, не разгибаясь, не совсем уверенно ответил:
– Вон Васька говорит – у медведя мясо хорошее.
– Кто же это хищника ест? – опять закричал Аркадий. – Варварство какое-то…
– Смотри-ка, – рассердился Вася. – Варварство! Да если вы хотите знать, медведь вовсе и не хищник. Он, скорее, травоядный. А хищником только по нужде становится. И мясо у него получше свинины.
– Откуда ты можешь знать?! – возмутился Аркадий.
Вася выпрямился и с нескрываемой издевкой ответил:
– У нас, в тайге, медвежатину едят. Не знаю, как у вас… – паренек осекся и отвернулся.
Почуйко неторопливо поточил кинжал, задумчиво сказал:
– Вот так-то, Аркашка. Вырезай-ка палку и тащи окорока.
Сломленный, растерянный Аркадий, негодуя и чего-то побаиваясь, молча подчинился, вырезал палку и, надев на нее, как на коромысла, медвежьи окорока, потащил их в гору. Он вдруг подумал, что не только Почуйко, а даже Вася чем-то выше его, опытней, и поэтому они имеют право командовать, и не подчиниться им нельзя. Но эта не вполне осознанная мысль очень мешала и смущала Аркадия, отнимала у него что-то чрезвычайно важное и страшно для него нужное, без чего (он понимал это) он был не тем Аркадием Сенниковым, который ему нравился. Однако бороться против этой мысли, смять ее, выбросить он не мог: перед глазами стояла освещенная ярким солнцем розовеющая медвежья ладошка.
Новое знакомство
Когда Вася и опирающийся на палку Андрей добрались до лагеря, окорока и шкуру уже перенесли и засыпали солью. Весь гарнизон был в сборе.
У стола сидел Николай Иванович Лазарев – низенький, широкоплечий человек средних лет. Его загорелые скулы заросли клочковатой жидкой щетиной. Присматриваясь к нему, Андрей недовольно покачал головой – не таким ему представлялся учитель. В потрепанной стеганке, ичигах, заплатанных на коленях шароварах, Лазарев больше походил на колхозника, лесника, охотника. За поясом у него торчал длинный и широкий кинжал без ножен. Его богатое охотничье ружье стояло в козлах вместе с другим оружием. И только когда Почуйко встретился с Лазаревым взглядом, то поверил, что этот простецкий с виду человек может быть учителем.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15