А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Не апплодируй из жалости. Не надо. Именно этим сделаешь больно. Ладно, этот акт сыгран. Ты — в гримерку? Я? Не знаю, пойду, поищу автора пьесы — возьму за отвороты пиджака и потребую, чтобы переписал концовку — или буду молить на коленях, или… Или возьму и стану играть не так, как написано в сценарии!.. Да, конечно, ты права — этим я все испорчу. Не буду, договорились. Но знаешь…. вдруг… — одним словом, знай: если ты бросишь реплику, я подхвачу, я пойму с полузвука, я… Да, конечно… Счастливо отдохнуть. Ты была великолепна». Дар скорбно стоял за спиной, понимающе кивал головой.16. …не меняется. В этом-то и суть: что бы с тобой не случилось, мир не переворачивается с ног на голову, люди продолжают смеяться и плакать, ходить в магазины и в театр. И значит, ты должен играть — работать — в Вероне, где встречают нас событья — давай-ка, покажи им всем, заставь их рыдать, пускай даже каждый слышал эту историю тысячу тысяч раз — у тебя ведь сильная роль, ее нельзя сделать абы-как. Уже скрипят в зале сидения, входят дамы с кавалерами (о, как желали бы эти кавалеры остаться дома, у телевизора, посмотреть матч — но нет, пускай хотя бы разок в месяц «приобщатся к искусству»! — а уж ты-то сделаешь так, чтобы их проняло как следует), хрупкие девушки, юноши в очках, старики, старухи; на балконе, справа, компания подростков, поблескивая из темноты бутылками, смеется и громко обменивается впечатлениями; уже прозвонил второй звонок, и очереди в буфетах оживляются (всегда есть кто-то, кто так торопился, что забыл дома перекусить, кто-то, кому просто необходимо выпить чашечку кофе или чего-нибудь покрепче, иначе не воспринимают: так некоторым обязательно нужно плотно поесть перед сном); уже третий звонок, началось, благородные режутся остротами, но на сцене — не благородные, и поэтому приходится их останавливать, останавливают, и… — уже твой выход — вперед, давай же, давай! Ты выходишь (нужно играть влюбленную рассеянность — «ха-ха три раза!»), говоришь необходимое, но мысли, мысли-то — продажные хомячки в колесе на Птичьем рынке — об одном, об одном и том же— Ты по любви тоскуешь? — Нет. — Ты любишь? — Да, и томлюсь тоскою по любви. — О, эта кроткая на вид любовь!..— как же ты устал — от жизни, от Дара, от самого себя. Мысли, мысли, мысли… Они мешают, они чертовски мешают — но не думать невозможно, ты уже проверял, не думать можно только во сне, но заснуть… — попробуйте-ка заснуть! …А она, как она сегодня смотрела. Участливо, но вместе с тем и твердо. И разговаривала, словно ничего не случилось, хотя в словах ты и слышал полуприкрытую заботу. Но — заботу о том, кого поневоле приручила. Не более. И зачем тебе такая доброта? Она невыносима, потому что разрушает возможные иллюзии, выстроенные за ночь сознанием; возрожденные в экспресс-реанимации надежды, что не все еще потеряно, что на самом-то деле… — вот твое «на самом-то деле», получи!— Какое зло мы добротой творим! С меня и собственной тоски довольно, а ты участьем делаешь мне больно.— Осторожнее! Не дай ей понять, что в твоих репликах есть что-то еще кроме игры!— Любовь нежна? Она груба и зла, и колется, и жжется, как терновник— не уколи ее, не уколи ее случайно. Ты сейчас опасен, ты сегодня (и — отныне; навсегда) смертельно ядовитый скорпион, василиск, одним взглядом способный отравить, умертвить, ужалить — не со зла, а защищаясь от тобой же придуманного фантома. Ты опасен, но только для нее. Так что же, в чем дело? — уйди, тебе ведь предлагают работу — интересную роль, хорошие деньги — в другом театре. И еще — в новом фильме. Ты нужен многим (но не ей) — но многим! Что же, уйди. Так будет легче тебе и— Куда уйду я, если сердце здесь? Вращайся вкруг планеты, бедный спутник!— между прочим, так будет легче ей. Это главное. Поверь, ей ведь тоже— Спокойной ночи! Я тебе желаю такого же пленительного сна, как светлый мир, которым я полна.— нелегко. «В ответе за тех, кого приручили…» Да! Решено. Завтра же— как оставить мне тебя так скоро?— позвонить, сказать, что согласен на их условия. На любые условия. В конце концов— Я первая клялась и сожалею, что дело в прошлом, а не впереди.— главное для тебя теперь — окончательно расправиться с надеждой. Вот— Ты б эту клятву взять назад хотела?— главный враг. Самый сильный, почти непобедимый. Казалось бы, она дала понять, что— Да, для того, чтоб дать ее опять. Мне не подвластно то, чем я владею. Моя любовь без дна, а доброта — как ширь морская. Чем я больше трачу, тем становлюсь безбрежней и богаче.— она— Я все добро сложу к твоим ногам и за тобой последую повсюду.— не любит тебя. Не любит, черт побери! Запомни это, запомни наконец! Эти слова должны — должны!!! — освободить— Ты как ручная птичка щеголихи, прикованная ниткою к руке.— тебя. Освободить наконец, освободить! Ведь и ей ты— Приди же, ночь! Приди, приди, Ромео, мой день, мой снег,— в тягость. Ей неприятно — неловко— светящийся во тьме, как иней на вороньем оперенье! Приди, святая, любящая ночь! Приди и приведи ко мне Ромео!— находиться рядом с тобой, видеть твои глаза — хоть ты и скрываешь, что должно скрывать. А жалость жалит сильнее, чем безразличие.— Бедный муж, где доброе тебе услышать слово, когда его не скажет и жена на третьем часе брака?— Нужно разорвать замкнутый круг. Время вылакает воспоминания из миски твоей памяти, вылижет насухо, и скоро ты нальешь туда новую похлебку. Спасение в том, чтобы не видеть ее. Только в этом— Вне стен Вероны жизни нет нигде, но только ад, чистилище и пытки.— спасение. Скорее бы добраться— Из жизни выслать, смерти ли обречь — я никакой тут разницы не вижу.— до телефона. Набрать номер (кстати, записная книжка с тобой?), набрать номер— Когда ты мне об этом говоришь, ты мне топор вручаешь на подносе, чтоб мне с улыбкой голову срубить.— набрать номер и согласиться. Да, мол, приезжаю завтра же. Нет, сегодня. Нет— Молчи о том, чего не понимаешь!— нет, не сможешь. Оставить ее выше— удалиться, чтобы жить, или остаться и проститься с жизнью— твоих сил! Ты — да прекратите же наконец спектакль, замолчите же!!! — ты разрываешься между ролью и неролью, которая тоже роль и требует игры, требует притворства, требует улыбки на лице — «я улыбаться мог одним лишь ртом, а тайный взгляд, когда он зол и горек, умел скрывать…» — и улыбаешься. Но уехать… Хорошо, положим— Природа слабодушна и рыдает, но разум тверд, и разум побеждает.— ты уедешь. На неделю, на месяц, на год. На жизнь, в конце концов. Но сны — куда ты денешься от снов? Скажи пожалуйста, куда ты спрячешься от снов, в которых вы вместе — смеетесь, и ты целуешь ее волосы и мягкие теплые ладони с прохладными подушечками пальцев, — куда— Когда я вправе доверяться сну, он обещает мне большую радость.— скажи на милость, куда— Я видел сон. Ко мне жена явилась, а я был мертв и, мертвый, наблюдал. И вдруг от жарких губ ее я ожил и был провозглашен царем земли.— куда ты сбежишь от снов?! Неужели существует такое благодатное место, где ты не будешь просыпаться в радости, чтобы через мгновение понять: на самом деле все по-другому. Нет, такого места не существует. Поэтому поклонись зрителям (тебе хлопают, слышишь?), поклонись и отправляйся-ка в гримерку, вытащи из кармана куртки записную книжку и иди звонить. Бывают спектакли, которые можно сыграть только один раз. Сегодня ты исчерпал свой лимит.17. …страшного», — сказал Дар. «Вообще-то, именно так все и должно было произойти, — сказал Дар. — Ты же и сам знал это. Есть люди, которым никогда не жить в семье, люди, удел которых — восхождение по ступеням волшебной башни. Что, впрочем, не мешает им мечтать. Но нельзя мечтать все время, просто невозможно. Посмотри правде в глаза: ты предназначен для другого. Она — тоже. Вам никогда не быть вместе. Пойдем. Пойдем-ка. До колокольни не так уж далеко, всего пару этажей», — и обнял за плечи, и поволок — и ты не сопротивлялся.18. … увидел ее потом, много-много позже, рядом с мужем. Они выглядели великолепно: он и она. В его взгляде не было ничего, он не знал. Она… Она была счастлива. В ее взгляде проступала жалость — не об утраченном, нет. Жалость к тебе, одинокому, благополучному, добившемуся успеха, запеленутому в славу актеру. И этот взгляд окончательно подтвердил то, во что ты не желал верить все прошедшие годы: вы чужие. Вот оно самое страшное, невыносимое, — не «любит-ненавидит», — а чужая. Отныне и навсегда. Ты не изменишь ничего в привычном укладе жизни. Ты будешь играть, как играл, и выходить на «бис», кланяться публике, жевать и пить, спать, учить роли, репетировать, ездить в такси, звонить приятелям, читать книги, встречаться с женщинами, расписываться на календариках и плакатах, отмечать праздники в шумных компаниях или в узком кругу близких друзей (последнее все реже и реже). (Праздники… странная штука. Всегда печаль, иногда — боль, тоска. Не потому что один — потому что не с теми, с кем хотел бы быть. Не с ней). Все останется как было. Ты не изменишь ничего. Только однажды остановишься, когда из окон дома напротив магнитофон пропоет: «…одиноким волком я бегал и одиноким волком умру». Будешь стоять, слушая песню до конца («Одинокий волк… — это круто! Но это так, сынок, тяжело! Ты владеешь миром — как будто, — и не стоишь в нем ничего!»). Жалость к себе? Нет, пустота. «…и одиноким волком умру». Завтра будет билет на самолет — летите на съемки за океан. Престижно, шикарно, роскошно. Бесцельно. Как и вся жизнь. (Ты поймешь это в кресле, глядя, как тонет в облаках земля — «ах, как много выпало снега!» — последний этаж башни на проверку оказался подвалом). Потом ты приедешь в город. Чтобы потеряться. Впрочем, нет — ты потерялся намного раньше. Теперь ты просто до-потерялся. Логическое завершение абсурдной жизни. ЧЕЛОВЕК. ВСЕГДА. 19. Свеча горела на столе, свеча… ГОРОД. БИБЛИОТЕКА. 20. Пренебрежение людьми не оправдывается ничем:ни собственным талантом, ни избранностью, ни увечностью, ни даже смертью. Глава шестая ЧЕЛОВЕК. СЕЙЧАС. 1. Сначала он ничего не понимал. Портьеры памяти висели безжизненно — дырявые фанерные листы на окнах заброшенного дома. Потом… потом пришла первая дрожь узнавания, сперва слабая, как дыхание мотылька, перешедшая после в яростную агонию бешеного леопарда. Слова обретали смысл, проступали легкими штрихами, чтобы взбугриться литым барельефом и, окончательно вырвавшись из каменного плена забвения, ожить и зазвучать в полную силу. Вот тогда-то человек понял, о ком идет речь в книге. Но все равно не хотел верить, предпочитал думать о некоем совпадении, невероятном, невозможном совпадении… которому не место здесь — не выживет. И только когда последняя фраза («приедешь в город, чтобы потеряться») легла в сознание, словно в новенький, еще ни кем не заселенный гроб — признал. И уронил голову на прижатые одна к другой ладони, стискивая изо всех сил веки, чтобы не видеть, не читать этого! Не читать! Не видеть!Но слова уже обрели силу и чуть презрительно наблюдали за тщетными попытками человека. Тогда он открыл глаза и снова взглянул на книгу, лежавшую перед ним.Признал.И вспомнил все до конца. ЧЕЛОВЕК. ВОСПОМИНАНИЯ. 2. Они прилетели в город под утро, полусонные, вялые. До съемок было что-то около суток. Человек, как и все, отправился в гостинницу, оставил там свои вещи и спустился вниз — «на прогулку». Небоскребы напоминали застывшие порции мороженого, мороженое — таящие на солнце небоскребы. Очень скоро он отделился от компании и отправился обратно в номер — отсыпаться. По дороге купил какой-то покетбук, сунул в карман куртки, чтобы было чем заняться в свободное время. Вернувшись, почти мгновенно заснул.3. Человек проснулся в пустоте, без красок и звуков — в первый момент показалось, что умер. Потер проволочными пальцами картонное лицо, пошевелил деревянными руками, чувствуя, как рвутся одна за другой ниточки. Встал с кровати. «Почему так темно?» Подошел к окну — «…и тихо?» За окном ничего не было, открытый космос. Вернее (внутренне усмехнулся) — закрытый космос, потому что даже без звезд и солнца. Абсолютная чернота, которая в данных условиях утратила свою цветовую характеристику. «Оп-ля-ля, вот это да! Прямо как в монологе: „Забытые, мертвые, голые боги, Которых изгнали в другие чертоги Неверие и машинальный прогресс! Ужели вы нас пустотой наградили — Всех тех, кого сами же и породили? Коль так, — справедливость, ты здесь!“ Дурацкий монолог, но сейчас такие пьески в ходу у почтенной публики. А жить за что-то нужно, не правда ли?… Хотя речь не о том. Интересно, с какой стати во всем городе погас свет? И если даже погас — почему тогда так тихо?» Человек наощупь нашел одежду, обувь — уже у двери протянул руку и накинул на плечи куртку. Вышел, хотел было закрыть номер, но ключа в кармане не оказалось: дырка. «Надо бы зашить. Когда только успела порваться?» Следовало, наверное, не оставлять дверь открытой, но что-то гнало его вперед, дальше, дальше — из гостинницы. Лифт разумеется, не работал, пришлось спускаться по лестнице. На полпути в голову пришла мысль, что ведь нужно было сначала попробовать постучать к соседям. Пожал плечами: «Не возвращаться же».Оказавшись в фойе, человек сначала тихо, потом громче стал выкрикивать стандартное: «Эй, есть здесь кто-нибудь?» Тишина. Мертвых с косами, правда, не было. Даже мертвых с косами.Прошелся туда-сюда, заглянул за стойку портье, нащупал телефон, но в трубке — та же пустота.Он решил выйти на улицу, взял в руки легкий журнальный столик, чтобы разбить им входные двери, которые должны раскрываться только с помощью электричества и, значит, не раскроются.Стоило подойти, стеклянные половинки дверей бесшумно разъехались в стороны.Человек поставил столик и вышел наружу; пошел по городу. Сзади монотонно клацали створки дверей, ударяясь о деревянную столешницу.4. Человек шел по городу. Был тот редкий час, когда прежние обитатели уже исчезли, а новые еще не появились.Человек спешил.Город менялся.Это происходило исподволь, лишь когда человек отворачивался — только в такие моменты. Казалось, город стесняется человека. А может, это было его любимой тайной — как знать?..5. Испуг.6. Неверие.7. Отчаяние.8. Обреченное понимание.9. …Улицы вели его, и солнце палило нещадно, но сада вс„ не было. За прошедшую неделю — с тех пор, как он потерялся — человек успел привыкнуть к тому, что трижды в день оказывается среди плодовых… ЧЕЛОВЕК. СЕЙЧАС. 10. Он закрыл Книгу итогов. Провел ладонью по грубой чешуйчатой обложке. Глотая воздух через силу, как просроченную отраву, встал и огляделся. «/Да, ты все еще по-прежнему здесь, старина. В Библиотеке. В городе. Снаружи ждет Дер-Рокта (именно так, снаружи, далеко снаружи, черт бы его побрал!). Поспеши/.Но… Но…/Что-что? Думай внятнее, тебя сложно разобрать/.Я понял./Неужели? Поздравляю. Дозволено ли будет поинтересоваться, что именно?/ Я понял, я знаю, какое место у города самое уязвимое./Какое же?/ Вот какое!» Сжатая в кулаке свеча задохнулась и — показалось на миг — потухла. Но нет, только разгорелась ярче. Человек поднес ее к обложке и подождал, пока огонь переберется на бумагу. Тот боязливо попробовал, куда ступать, поставил одну искорку, поплясал немного, потом прыгнул всем телом, расплываясь, проникая под картонный переплет, в самую сердцевину, в самое нутро, выжигая букву за буквой, строчку за строчкой, жизнь…«Горячо!» Дикарями плясали огоньки, вольными дикарями вокруг никчемной жертвы, которая неожиданно превратилась в единственно возможную; лишь ее согласны были принять мертвые боги — жертву, что перестала быть жертвой, слабость, что перешла в силу, смерть, что обернулась новой жизнью.Человек отшатнулся, глядя на огненный клубок былого. Но все-таки досмотрел до конца, взял на ладонь щепоть пепла и растер между пальцами с отстраненной улыбкой, едва задевшей лицо, но не глаза. Нет, не глаза.Потому что знал: опять ошибся. К счастью.11. В городе по-прежнему было темно и пусто. Человек посмотрел на небо, на закрывшуюся за спиной дверь Библиотеки, снова на небо. Потом зашел в ближайший дом, очень похожий на тающий небоскреб, поднялся на третий этаж, отыскал незапертый номер, лег на мертвую кровать и закрыл глаза.Проснулся оттого, что кто-то кашлянул и пошевелил алыми плечами пиджака.— Ну вот, — сказал Дер-Рокта. — Все как договаривались. Я готов отправить вас назад, прямо сейчас. Но советую поторопиться, времени у нас не так уж много.Человек приподнялся на локте, разглядывая пришельца. Дер-Рокта, как всегда сидел на стуле, а свеча (как всегда) горела чуть поодаль. Ее свет не выхватывал из пустоты ничего, только гость и хозяин, стол, кровать и кусочек пола. Остального словно не существовало. Как будто процесс разрушения поглотил все вокруг, не досягаемыми были лишь последние предметы да два создания в центре освещенного колпака.— Не стоит, — сказал человек, и эхо испуганно, само того не желая, повторило его слова. — Не стоит. Я отказываюсь от ваших услуг.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17