А-П

П-Я

 


«Странно!» – подумал Маринов. И спросил откровенно:
– Как вас понимать, Геннадий Аристархович? На людях вы не признаете критику, а в своем кабинете признаете?
Старый ученый все еще звенел ложечкой и смотрел в стакан, как будто его занимали только чаинки, крутящиеся в воронке.
– Я вижу, вы ничего не поняли, Леонид Павлович, – ответил он. – Бывает разная критика – дружеская и враждебная. Враг критикует злорадно, с улюлюканьем, с присвистом, его восхищают ваши упущения. Друг критикует с душевной болью, он дает советы, как исправить, как улучшить. Вы выступали не так и не этак. У вас получился сплошной вопль: «Караул, пропадаем!» Какая польза от этого вопля? Вы нервируете людей и сбиваете с толку. На фронте это называется – сеять панику… Вы торопитесь и преувеличиваете а это всегда вредно. Ученый прежде всего должен быть точен в выражениях. Вспомните, что вы кричали на собрании: «Ничего вы не понимаете, только не хотите сознаться!» Неточно. Мы кое-что понимаем: и вы и я. Меньше, чем хочется, но все же достаточно. В поисках нефти мы понимаем больше других. Вас не удовлетворяют наши методы разведки. Меня тоже. Но лучших пока нет. Ждать их нет возможности. Будьте добры, ищите нефть как умеете, воюйте тем оружием, которое у вас в руках! Занимайтесь своим делом, ибо мне некем заменить вас. Вы недовольны? Это прекрасно! Мне нужны люди, недовольные своими знаниями. И не надейтесь спихнуть трудный участок другому. Не хочу слышать никаких разговоров о бессилии! Представляйте предложения, что делать с юго-западным участком: продолжать бурение или прекратить, ставить сейсморазведку или электроразведку, если ставить, то где. Одним словом, жду критики практической, а не панической.
Маринов вышел от шефа, покачивая головой. «Ишь, хитрый старик, как повернул! – думал он про себя. – Представляй ему предложения. Не надейся спихнуть трудный участок… Положеньице! Вот и разбирайся как хочешь».
Дождь, моросивший с утра, все усиливался. Капли барабанили по дороге, порывы ветра вздували их – как бы водяной дым проносился над булыжником. Нахлобучив капюшон, Маринов пошел в Дом колхозника, чтобы справиться о ночлеге… И здесь, в прокуренных сенцах, он впервые услышал слово «фонтан». Ударил нефтяной фонтан! Фонтан за Молоканкой! Огромный столб, и в речку стекает, всю воду испортил! – говорили приезжие.
За Молоканкой? Не путают ли? К северу от Молоканки, ближе к станции, находился благополучный участок Савчука, к югу и западу – участок Маринова. Ехать туда нужно через Молоканку. «За Молоканкой» – это значит на мариновском участке. Неужели фонтан ударил там?
Попутной машины не оказалось, и Маринов пошел пешком. Вечерело, дождь все усиливался, косые водяные плети хлестали мокрую глинистую дорогу. Маринов скользил, оступался, шлепал по лужам. Вскоре у него промокли ноги, брюки на коленях, воротник, грудь, холодные струйки текли за шиворот. Маринов только ускорял шаг. До Молоканки было километров двадцать пять, до скважин – около тридцати. Тридцать километров предстояло пройти по лужам, прежде чем он узнает, где ударил фонтан: у Савчука или у него.
Едва ли у Савчука. Савчук занят добычей из старых скважин, новые у него только что заложены, еще не прошли пермский песчаник. Вероятнее, нефть дали мариновские скважины: все они подходили к девонским рифам. Интересно, какая из них принесла удачу? Скорее всего, седьмая, крайняя западная. Тогда надо будет бурить от нее на север и на юг по параллельной складке.
Из-за дождя смерклось раньше, и раньше наступила ночь. Темные поля слились с темными тучами. Остались только скользкие рытвины и шелестящий шум капель. Неожиданно Маринов встретил попутчика. Это был демобилизованный солдат в мокрой шинели с пустым рукавом, засунутым в карман. Маринов не стал его расспрашивать – не до того было, но солдату хотелось поговорить. Оказалось, что он сын хозяйки Маринова, тот самый, якобы похожий на Толю Тихонова, которого считали мертвым и оплакали уже год назад.
Маринову на всю жизнь запомнилась эта фантастическая ночь: тьма, робкий свет карманного фонарика, шелест дождя, хлюпанье сапог… кругом вода, вода, вода, как будто они идут не по полям, а по дну океана, и рядом этот солдат, вернувшийся из могилы, фотография которого, обвитая черной ленточкой, висела у них в горнице.
Нетерпение подхлестывало обоих. Маринова ожидал подарок – нефтяной фонтан, солдата – родной дом и мирная жизнь. Он расспрашивал о матери, о соседях, о колхозе, о невесте и, не слушая ответа, твердил:
– Все ладно будет. Поправлю, починю. Одна рука есть еще – пять пальцев. Будем живы – наладим…
А Маринов в такт ему думал свое:
«Если у меня фонтан, все хорошо, разберемся. Главное, найдена складка. Теперь разбурить ничего не стоит. Потянем скважины на север и на юг. Сейсмику привлечем, электроразведку. Важно, что нашли резервуар, обнаружили – тут она. Всю выкачаем без остатка».
В темноте они заблудились, потеряли дорогу, попали в какие-то заросли, потом на колхозное поле, потом в овраг. Но ни один не предложил остановиться. Они спешили: солдат – к родному дому, а Маринов – к фонтану.
Когда стало рассветать и черные поля сделались мутно-серыми, солдат узнал местность. Они оказались северо-восточнее Молоканки, на участке Савчука. Здесь все было спокойно, никаких признаков фонтана. Как видно, нефть действительно нашлась у Маринова. И, срезая угол, Маринов через лесок двинулся к скважине № 7.
Дождь все еще шел, тропинки стали ручейками, листья блестели, словно смазанные маслом, каждая ветка стряхивала на Маринова тысячи крупных капель. Но, когда сидишь в воде, дождь не страшен. Маринов промок насквозь – он мог не бояться воды.
Вот и опушка. Вот и вышки за холмом. Отсюда видны скважины №5, №6 и №7. Но никакого фонтана нет. Возможно, он застлан пеленой дождя. Или за ночь его усмирили, теперь нефть идет в резервуары.
На проселке, разбрызгивая лужи, по ступицу в воде пробирается заляпанный грязью автомобиль.
– Эй, эй, подождите, постойте!
И вдруг из распахнутой дверцы выскакивает сияющий Толя Тихонов. Его костюм, галстук, воротник, лицо и волосы – все залито нефтью.
– Леонид Павлович! Где вы пропадаете? Победа, полная победа, поздравляю вас!
– Шестая или седьмая? – спрашивает Маринов хриплым голосом. Всю ночь он думал об этом: шестая или седьмая, а еще лучше, пятая.
Толя удивляется:
– Да нет! С чего вы взяли? Почему шестая? Фонтанирует вторая. Да вот поглядите – отсюда видно.
И в самом деле: за лесом сквозь дождь просвечивает размытый фонтан. Он похож на дым, отнесенный ветром. Косой столб нефти и потоки дождя пересекаются крест-накрест. А Маринов до сих пор не замечал фонтана – он не туда смотрел.
8
Вслед за скважиной № 2 дали нефть № 3, № 4 и № 7.
Победителей не судят. Маринова поздравляли те самые люди, которые осуждали его. «Что же вы прибеднялись?» – сказал взъерошенный старичок, который упрекал его в дезертирстве. И Геннадий Аристархович несколько раз повторял с улыбкой: «Сами видите, не такие уж мы плохие геологи. Не такие плохие!..»
Многие на месте Маринова успокоились бы, почили на лаврах, наслаждались бы поздравлениями. Но Маринов не обманывал себя.
В этом успехе не было его заслуг. Нефть пряталась под землей, на нее наткнулись. Вот и всё.
Он хорошо понимал: на участке Савчука была складка – подземный резервуар нефти. Маринов искал следующую параллельную складку и бурил разведочные скважины на запад. Он надеялся, что последние скважины, № 5, № 6 и № 7, обнаружат эту складку. Нефть дали № 2, № 3, № 4 и № 7. Складка была найдена, но не там. Складка Савчука тянулась с севера на юг, а складка Маринова – под прямым углом к ней. В геологии так не бывает, но факт на лицо.
Спрашивается: как же бурить теперь? Какие складки искать на западе – параллельные Уралу или перпендикулярные? Какие складки вообще могут быть вдалеке от гор – на обширной Русской равнине? До сих пор предполагалось, что складки там есть, но редкие, затухающие, на расстоянии двести – триста километров друг от друга. Вдоль Волги, например, тянется Саратовский вал, параллельный Уралу. Окско-Цнинский вал тоже тянется с севера на юг. А что такое Жигули? Это тоже вал? Почему же он перпендикулярен Уралу. Или Жигули – это складка, порожденная давлением с Кавказа?
По вечерам, при свете керосиновой коптилки, Маринов набрасывал план будущих работ:
«Необходимо подробнее исследовать строение Русской равнины: изучить Поволжье, Тиманский вал. Нужно также изучить Карельский щит и Подольский щит, где древние породы выходят на поверхность».
В то время – осенью 1942 года – эти планы еще не могли осуществиться. На Подольском и Карельском щитах хозяйничали оккупанты, а на Волге собирались силы для Сталинградского удара.

ГЛАВА ВТОРАЯ
1
Маринову удалось поехать в Приволжскую область только весной 1945 года.
Экспедиция была несложной: климат привычный, местность густонаселенная, хорошие дороги… Маринову дали грузовую машину. Он мог ехать прямо из Москвы. Нашелся очень хороший шофер – Евгений Григорьевич Баранов, участник автопробегов, артист своего дела. В качестве ученика, поваренка, чернорабочего, носильщика и дровосека Григорьич рекомендовал своего пятнадцатилетнего сына Женьку. Отец с сыном были очень похожи: оба худые, жилистые, долговязые. У обоих были продолговатые лица с длинными носами и высокими скулами. Странно было видеть на двух лицах одни и те же черты. Только одно лицо было обтянуто сухой, морщинистой кожей, а другое – гладкое, румяное, с мягким, юношеским пушком. Женька был парень неторопливый, любил ходить вразвалочку, и отец то и дело покрикивал на сына. Со стороны можно было подумать, что Григорьич презирает Женьку. На самом деле, он обожал сына и при всяком удобном случае рассказывал, какой у Женьки глаз и какой выйдет из него со временем блестящий шофер.
В партии не хватало только коллектора. Маринов долго выбирал, привередничал, а предложений было не слишком много. Толя Тихонов, который знал все новости в институте, однажды задержал Маринова в коридоре:
– Я пришлю вам одну дипломницу. У нее как раз подходящая тема – «Геология Приволжской области». Это не девушка, а клад! Круглая отличница.
Маринов не был в восторге:
– К чему мне прилежная девочка? Через борт подсаживать, руку подавать на мостике? Мне нужен человек, который не боится пузырей на ладони.
И тем не менее на следующий день, в девять утра, к нему в кабинет вошла Ирина.
– Анатолий Федорович Тихонов говорил мне, что вы ищете коллектора, – сказала Ирина деловито и вежливо, без заискивания и без кокетства.
Морщась и ругая мысленно Толю, Маринов возразил:
– Наша экспедиция мало интересна для геолога, пишущего диплом. Мы едем в хорошо известные места, много раз описанные. Да и условия не очень подходящие: коллектор один – ему придется делать черную работу. Вам будет трудновато – жить придется в машине, без палатки… Девушке это не очень удобно.
Ирина выслушала молча, не перебивая.
– Вы все время говорите о моих интересах и моих неудобствах. Но о своих интересах я уже подумала. А вы-то сами не против меня?
Озадаченный такой постановкой вопроса, Маринов пробормотал, что он сам ничего не имеет против нее лично, но он дал слово… одному чрезвычайно подходящему во всех отношениях товарищу… юноше… студенту…
– Тогда разрешите зайти завтра, – сказала Ирина. – В два часа вам удобно?
Маринов кивнул головой, мысленно упрекая себя за то, что не решился отказать наотрез.
На следующий день, без четырех минут два, Ирина постучалась в тот же кабинет.
У Маринова все еще не было коллектора: «один подходящий во всех отношениях товарищ» не существовал в природе, юноши-студента найти не удалось. Весной 1945 года не так много юношей училось на старших курсах. И снова Маринов сказал:
– Зайдите дня через три.
– Дни идут, – возразила Ирина. – Дайте мне списки снаряжения. Накладные выписаны все? Пока что я буду получать на складе.
– Но этот товарищ приедет обязательно. Вы зря потратите время.
– Опять вы беспокоитесь о моем времени!
Последние недели перед отъездом всегда самые напряженные: нужно окончить все дела – научные, служебные, домашние, дописать начатые статьи, сдать все бумаги, выяснить все недоразумения. И, дописывая, сдавая и выясняя, Маринов на несколько дней выпустил Ирину из поля зрения. Он был даже удивлен, столкнувшись с ней возле пустующей мастерской.
– Зайдите посмотреть, – пригласила Ирина. – Здесь мы складываем багаж. Тут – инструменты. Тут – карты и книги. Продукты не упакованы, возьмем перед самым отъездом. Палатки и спальные мешки получает Григорьич… Женя, пойди помоги отцу…
Долговязый поваренок, возившийся в углу, опрометью бросился к двери. Маринов поглядел вслед ему с удивлением.
«Неплохо, девушка, – подумал он. – Если вы сумели приручить Женьку, из вас выйдет толк, пожалуй…»
Воспитывать Ирина умела, я изведал это на себе. «Гриша, – говорила она, – в кино нельзя идти. У девочек в общежитии грипп, надо занести им конспекты». И, попробуй, докажи, что конспекты можно доставить и после сеанса. Ирина скажет обязательно: «Если вы не в состоянии, Гриша, я пойду в общежитие одна. Когда болеешь, нельзя заниматься поздно вечером».
И она искренне уверена, что девочки томятся без конспектов, начнут заниматься немедленно… и что сам я отнес бы их с радостью, если бы «был в состоянии». И так всегда – Ирина точно знает, что нужно сделать, и глубоко убеждена, что честный человек иначе и поступить не может. Кто же захочет объявить себя неправым и нечестным? Даже неорганизованный Женька не решался на это!
2
Но вот наступает такой день и час, когда все письма написаны, все счета представлены, недоразумения выяснены, когда все уложено, просмотрено, упаковано, прикручено крепкими веревками, когда десять раз сказано: «Прощайте, пишите подробно», и сотрудники института, выглядывая из распахнутых окон, язвительно спрашивают: «А вы еще не уехали? Ночевать будете здесь, во дворе, или домой пойдете?»
В запорошенном пылью садике пахнет бензиновой гарью и горячим асфальтом. Рабочие возле склада с грохотом катают железные бочки. Звенят трамваи, рычат пневматические молотки, разбивая тротуар…
Ирина терпеливо сидит на машине под палящим солнцем, сложив руки на коленях. Они должны выехать с минуты на минуту. Должны были выехать еще два часа назад. Но Маринова вызвали к телефону, потом запропастился Женька, а когда он нашелся, Маринова потребовали к директору института.
«Если он не вернется через полчаса, – тоскливо думает Ирина, – наверно мы не уедем сегодня».
Но вот и Маринов. Он выходит на крыльцо, щурясь от солнца, садится в кабину. Слышно, как стонут пружины кожаного сиденья. И машина трогается. Мягко переваливаясь на выбоинах, она выезжает через ворота в кривой, мощенный булыжником замоскворецкий переулок…
«Неужели едем?» – спрашивает Ирина. Ей все не верится, что наступил этот с таким трудом завоеванный момент. Вот-вот выглянет кто-нибудь из окна, и Маринова снова позовут к директору. Вот-вот машина повернет назад: окажется, что забыли какую-нибудь мелочь.
Но машина не поворачивает. Она останавливается только у светофоров вместе с другими машинами, потоком текущими по Москве. Сидя на удобном тюке спиной к кабине, Ирина сверху вниз поглядывает на тротуары, где кишат пешеходы. Еще вчера, еще сегодня утром она сама была пешеходом, а сейчас она уже путешественница.
Мелькают родные, столько раз исхоженные московские улицы; шумная Добрынинская площадь, где сходятся восемь улиц – этакий транспортный осьминог; просторный Краснохолмский мост, наискось пересекающий реку; слева – многоэтажные корпуса на обновленной набережной; справа – окутанный дымом район заводов; двойная Таганская площадь, где даже опытный москвич не всегда разберется; а там уже окраина – однообразный серый забор на Нижегородской улице; странные подмосковные деревни, где вдоль дороги стоят избы, а позади, за избами, – железобетонные корпуса заводов…
Меняются названия сел, но границ между ними нет. По существу, это единый город, растянувшийся вдоль шоссе. Но за Люберцами город обрывается. Неширокое шоссе уходит наискось через поле, и впервые на горизонте появляется лес.
Ирина и Женька стоят рядом, положив локти на крышу кабины. Григорьич гонит вовсю – показывает мастерство. Прохладный ветер треплет волосы Ирины. Она отворачивается, когда мимо проносится встречная машина. Машин очень много: с кирпичом, с известняком, с бензином. Больше всего встречается колхозных. В них девушки в цветных косынках, едущие на работу. Они поют хором, весело кричат и машут руками…
Так продолжается несколько часов. С холма на холм – то в гору, то под гору, через поля, пашни, луга, мосты, деревни, леса. Только успевай считать столбы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28