А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

на клапане была оттиснуты эмблема нашей республики — герб со всеми его пятью щитами — и слова «Покупайте отечественные товары». Рикардо Рейс незаметно удаляется, с миром оставляя стариков, которые так увлечены таинственностью и драматизмом события, что и не замечают его исчезновения.Ничего примечательного в это утро не случилось, если не считать долгой возни с газовой колонкой, бездействовавшей на протяжении многих недель, а потому упорно не желавшей зажигаться, так что пришлось исчиркать чуть ли не целый коробок, прежде чем вспыхнуло пламя запальника, как едва ли заслуживают подробного рассказа меланхолическое чаепитие с тремя печеньями — остатками вчерашнего ужина — и купанье в глубокой, местами проржавевшей ванне, окутанной клубами пара, и тщательное, двукратное бритье — можно подумать, будто предстоит свидание с дамой где-то в городе или она сама, подняв воротник и опустив вуаль, тайком прокрадется сюда и ощутит запах бритвенного крема, аромат одеколона, которые будут витать в воздухе до тех пор, покуда от других запахов, более резких, в большей степени присущих плоти и свидетельствующих о безотлагательности желания, не затрепещут нетерпеливо ноздри, не задышит бурно вздымающаяся грудь глубоко и неровно, как после долгого бега. Бывает, что и у поэтов дух взмывает невысоко, не отрывается от грешной земли, скользит по женской коже, если даже они, женщины то есть, далеко, вне пределов досягаемости, вот как сейчас, и являются плодами воображения, владычицы могущественной и благо-склонной. Рикардо Рейс готов к выходу, хоть никто нс ждет его, и он не пойдет к одиннадцатичасовой мессе предложить святой воды прекрасной незнакомке, и здравый смысл велит ему посидеть дома до обеда, ведь есть же чем заняться — бумаги разобрать, книжку почитать, решение принять, да, сообразить, как жить дальше, где работать, что послужит достаточным основанием для того, чтобы жить и работать, и зачем, в сущности, это нужно — жить и работать. Он и вправду не собирался выходить из нома, да вот придется — глупо было бы снова облачаться в домашний наряд и признавать тем самым, что одевался и готовился к выходу, не вполне сознавая, что делает, как, впрочем, часто с нами бывает: сделаем шаг-другой по рассеянности или замечтавшись, а потом ничего уж и не остается, как сделать третий шаг, хоть и знаем, что ни к чему это и ни к чему хорошему не приведет, ибо человек, говоря начистоту, есть животное неразумное. Рикардо Рейс вошел в комнату, подумав, что надо бы застелить постель перед тем, как уйти, чтобы не распускаться, не потворствовать своим слабостям, а с другой стороны — зачем? гостей не предвидится, и сел на тот самый стул, на котором всю прошлую ночь провел Фернандо Пессоа, закинул, как он, могу на ногу, сложил руки на колене, попытавшись представить себя мертвецом, взглянуть пустыми, как у статуи, глазами на пустую кровать — но билась на левом виске жилка, подергивалось веко: Я жив, произнес он, а потом повторил в полный голос, громко и звучно: Я жив, и, поскольку некому было возразить ему, разубедить его, поверил в это. Надел шляпу и вышел. Старики сидели уже не в одиночестве — рядом играли дети: прыгали на одной ножке из одного начерченного мелом на асфальте квадрата в другой, и у каждого был свой порядковый номер, и много имен у этой игры, одни называют ее «классики», другие — «рай и ад», третьи — «самолетом», а можно дать ей имя рулетки или славы, а лучше всего назвать игрой в человека, очень похоже на человека — раскинутые руки, выпрямившееся туловище, а полукруг наверху — голова или заполняющие ее мысли, нет, и вправду, кажется, что кто-то прилег на асфальт поглядеть на облака, а дети попирают его ногами, не замечая своего злодейства, но это пока, а вот придет их черед — узнают, каково это. Крутятся вблизи и несколько солдат, но чего-то слишком рано они пришли, вероятно, это — всего лишь головной дозор, рекогносцировка, а главные силы выдвинутся после обеда, ближе к вечеру, когда выйдут гулять служанки, если, конечно, дождя не будет, ибо в противном — противней некуда! — случае скажет хозяйка: Мария, смотри, как льет, посиди-ка лучше дома, кстати, и белье надо погладить, а лучше я тебе дам еще час в твой выходной, а выходной-то будет только через две недели, добавим мы исключительно для сведения тех, кому не выпало жить во времена такого королевского права или для тех, кто в свое время не полюбопытствовал. Рикардо Рейс постоял минуту, опершись о перила, старики не обратили на него внимания, небо очистилось, над пристанью возник широкий голубой просвет в тучах, добрый знак для прибывающих сегодня из Рио-де-Жанейро, если прибудет, конечно, сегодня пароход. Доверясь этому благоприятному прогнозу, возвещенному небесами, Рикардо Рейс двинулся по Кальярис, спустился к Камоэнсу, где постоял, одолевая сентиментальный порыв завернуть в «Брагансу», уподобиться тому робкому подростку, который, сдав экзамены и расставшись со школой, ничего, кроме омерзения, у него не вызывавшей, все же время от времени заходит туда повидаться с учителями, навестить приятелей из младших классов, таскается туда до тех пор, пока это паломничество, бесполезное, как и все паломничества, не надоест всем и самому паломнику в первую очередь, пока не обессмыслится само место поклонения, да и что ему делать в отеле, поздороваться с Сальвадором и Пиментой: А-а, сеньор доктор, соскучились? — с бедной, сконфуженной Лидией, которую, конечно, тут же с лукавым умыслом подзовут к стойке: Поди-ка сюда, сеньор доктор желает с тобой поговорить, а он скажет: Да нет, никакого дела у меня нет, мимо проходил да и решил зайти, еще раз поблагодарить за то, как славно меня здесь учили и воспитывали, а что не захотел учиться дальше, так в этом не учителя мои виноваты, а я сам, дурная моя голова. Пройдя мимо церкви Мучеников, Рикардо Рейс ощущает приятный запах — это, разумеется, и есть то, что называется благоуханием святости, исходящее от богомолок, стоящих внутри, сейчас начнется служба для них, для людей, принадлежащих к горнему миру, здесь, если нос не заложен, определишь семейство, класс и вид. Можно предположить, что здешний свечник щедро распыляет в воздухе пачули, и, когда к аромату зажженных восковых свечей добавляется еще и потребное количество воскуряемого ладана, все это, соединенное, сплавленное и переплетенное, неодолимо опьяняет душу, приводит к забвению чувств, слабости членов, увлажнению взоров — к несомненному экстазу, и Рикардо Рейс даже не знает, сколь многое он потерял из-за своей приверженности к мертвым идолам язычества — неважно, греческим или римским, ибо он в своих стихах взывает к тем и другим, ему лишь бы богини — а не Бог. Уже знакомой дорогой он спускается в нижнюю часть города, по-воскресному, по-провинциальному тихого — лишь во второй половине дня, после обеда, придут сюда поглазеть на витрины обитатели окраин, целую неделю ждавшие этого часа, придут целыми семьями, неся детей на руках или ведя их за ручку, так что они путаются у них в ногах, еле тащатся, потому что уже устали к концу дня, и грубый задник башмака просто-таки вгрызается в нежную лодыжку, а потом еще попросят сахарной ваты, а если отец семейства в духе и желает к тому же изобразить на людях благосостояние, то завершится все это за столиком в молочном кафе и позволит сэкономить на ужине, недаром же говорится, будто ужин надобно отдать врагу, на завтра больше останется. В урочный час пойдет обедать и Рикардо Рейс, на этот раз — — в «Золотой ключ», закажет бифштекс, чтобы окончательно отделаться от воспоминаний о приторных глазированных фруктах, а потом — ох, как медленно тянется время, какой долгий день, как далеко еще до ночи — купит билет в кинематограф, на французский фильм «Лодочник с Волги» с Пьером Бланшаром в главной роли, можно себе представить, на что похожа будет эта в Париже сделанная Волга, кино — сродни поэзии, то и другое — искусство иллюзии, сумей повернуть зеркало под нужным углом — и лужа предстанет океаном. А погода тем временем переменилась, при выходе из кино вновь полило, он решил взять такси и правильно сделал — не успел войти в дом, едва лишь повесил шляпу и снял плащ, как внизу раздались два удара дверным молотком, второй этаж, стало быть, сюда, может быть, Фернандо Пессоа решил посетить его при дневном свете и против обыкновения оповестил о своем появлении так шумно, что, того и гляди, возникнет в окне сосед с вопросом: Кто там, сменяющимся истошным криком: Ай, с того света пришелец! — и, вероятно, оттого с такой легкостью определил он это, что на этом свете всех знает наперечет. Рикардо Рейс открыл окно, выглянул: это — Лидия, она раскрывает зонтик, потому что уже падают первые крупные тяжелые капли: Зачем она пришла? — и, хотя еще за минуту до этого одиночество казалось ему тягостнейшей стороной бытия, вторжение вызвало у него досаду, но, впрочем, можно будет, если захочется, воспользоваться им и гостью использовать для отвлечения и развлечения, постельной схваткой успокоить нервы, унять вихри в голове. Он вышел на площадку, дернул проволоку, открывая входную дверь, и вскоре увидел, как по ступеням поднимается Лидия, одновременно и взбудораженная, и робеющая, и если между этими состояниями духа есть противоречие, то она его как-то разрешила, Рикардо Рейс же отступил в прихожую, произнося, пока она входит, пока он захлопывает за ней дверь, не то чтобы неприязненно, а скорее с той долей сухости, которую можно объяснить и оправдать неожиданностью: Не ждал тебя, что-нибудь случилось? — и Лидия делает шаг вперед, желая, чтобы ее обняли, и он желание ее осуществляет, как ему кажется — всего лишь снисходя к ней, но уже в следующий миг крепко и сильно прижимает ее к себе, приникает губами к шее, так до сих пор и не случалось ему одарить ее равноправным поцелуем в губы, разве что в постели, в самом преддверии кульминации, в забвении чувств, а она и не дерзает рассчитывать на такое, позволяет целовать себя, как ему хочется и нравится, и делать все прочее, но только не сегодня: Я на минутку выскочила, пришла посмотреть, как вы разместились, последнее слово явно почерпнуто из терминологии гостиничного бизнеса, не дай Бог, хватятся, как устроились в этой квартире, он хотел было увлечь ее в комнату, но Лидия высвободилась: Нет-нет, нельзя, и голос задрожал, и проявила волю, но это ведь только так говорится, ее бы воля — легла бы сейчас же на эту кровать, приняла этого человека, примостила его голову у себя на плече, больше ей ничего не надо, погладить бы только по волосам, приласкать, на что она никогда не могла решиться, вот чего бы хотела она, но ведь за стойкой отеля «Браганса» уже вопрошает Сальвадор: Где эту Лидию черти носят? — и, будто слыша это, она уже обежала весь дом, опытным глазом примечая всякую недостачу и нехватку: ни веника, ни швабры, ни совка, тряпки половой нет и чем пыль стирать — тоже, мыла ни миндального, ни стирального, ни щелока, ни пемзы, ни метелочки из перьев, ни подносика, ни туалетной бумаги, мужчины — прямо как дети малые: плывут на край света, путь в Индию открывают, а что у них под самым носом делается — не замечают. Да уж, чего тут вдосталь и в избытке — так это пыли и пуха, каких-то ниток, седых волос, которые роняли здесь поколение за поколением, ничего не замечая утомленными от жизни глазами, здесь даже паутина в углах состарилась и обветшала, отяжелела от пыли, умрет когда-нибудь и сам паучок, останется иссохшее тельце с поджатыми лапками лежать в своем воздушном гробике рядом с обратившимися в прах мошками и мушками, ибо своей судьбы никто не избегнет, никто на семя не пойдет — вот она, непреложная истина. Тут Лидия объявила, что в пятницу у нее выходной, и она придет делать уборку, принесет все, что нужно. Но как же, тебя, наверно, мать ждет? Ничего, я постараюсь ее предупредить, может, позвоню в соседнюю бакалею, а они передадут. Тебе деньги нужны? У меня есть, после сочтемся. Ну, вот еще, возьми, сто эскудо хватит? Да куда ж столько! Ну, хорошо, значит, в пятницу я тебя жду, мне только совестно, что ты будешь заниматься уборкой. Ой, да что вы — квартира в таком виде, что жить нельзя. Ну, я тебе что-нибудь подарю за это. Не надо мне ничего дарить, считайте, что я к вам нанялась в прислуги. Прислуга получает вознаграждение. Мне одна награда — вам угодить, и согласимся, что последняя реплика заслуживала поцелуя, каковой и был запечатлен Рикардо Рейсом на ее устах — да, наконец-то. Он уже взялся было за дверную ручку — вроде бы все обговорено, контракт подписан, но тут Лидия, захлебываясь словами, точно не в силах больше была держать их при себе и торопясь поскорее избавиться от них, сообщила новость: Ой, знаете, из Коимбры звонили, барышня Марсенда завтра приезжает, хотите, я ей скажу, где вы теперь живете? — на что Рикардо Рейс сказал так же торопливо и будто загодя приготовив ответ: Нет-нет, ни в коем случае никому не давай мой адрес, и Лидия, пребывая в счастливом заблуждении по поводу того, что ей одной доверена тайна, как на крыльях вылетела на лестницу, и, поскольку наконец-то приоткрылась дверь на первом шоке — соседям пришла наконец пора удовлетворить свое любопытство — крикнула наверх, словно подтверждая уговор о предоставлении услуг: Значит, до пятницы, сеньор доктор, приду, все у вас тут приберу-вымою, что следовало понимать так: Слышала, старая сплетница? я нанялась к новому жильцу в приходящие прислуги, слышала, вот и не воображай себе ничего другого, я с ним не ем и не сплю, и приветствовала ее очень учтиво: Добрый день, сеньора, но та ответила сквозь зубы и глядела недоверчиво, ибо не похожа эта попрыгунья на приходящую прислугу — обычно хмурую, отнюдь не порхающую, но еле волочащую ревматические, опутанные узлами вен ноги — проводила Лидию недобрым холодным взглядом, а выше этажом Рикардо Рейс уже закрыл дверь к себе и, уверившись в своем двуличии, пытается проанализировать его: Нет-нет, ни в коем случае никому не давай мой адрес, сказал ты, а был бы настоящим мужчиной, то добавил бы: Марсенда и так его знает, я ей письмо послал, до востребования, чтобы отец не заподозрил. А захотел бы продолжить признания, сказал бы: Теперь я безвылазно засяду дома, буду выходить только пообедать, да и то — на скорую руку, и буду беспрестанно смотреть на часы, и ночью, и днем, и утром, все то время, что она проведет в Лиссабоне, но завтра, в понедельник, она наверняка не придет, поезд прибывает поздно вечером, но, быть может, появится во вторник, в среду, в четверг. Или в пятницу. Нет, в пятницу — нельзя, в пятницу здесь будет Лидия. Велика важность: каждой — и прислуге, и барышне из хорошей семьи — найдется место, они друг другу не помешают. Марсенда так подолгу в Лиссабоне не остается, она ведь приезжает только, чтобы показаться врачу, ну, конечно, у отца — свой интерес. Ага, а ты, ты-то чего ждешь от ее прихода, если, конечно, она придет? Ничего не жду, я просто хочу, чтобы она пришла. Ага, ты полагаешь, что барышня с подобным воспитанием, с теми строжайшими представлениями о приличиях и нравственности, которые привил ей папаша-нотариус, заглянет на огонек в холостую квартиру, к одинокому мужчине? одна? ты веришь, что такое бывает? Однажды я спросил ее, почему она хотела увидеться со мной, и она сказала, что не знает, и я считаю, что в подобных случаях этот ответ вселяет надежду. Один не знает, другой не ведает. Вроде того. В точности как Адам и Ева в раю. Преувеличиваешь: и здесь — не рай, и она — не Ева, да и я, как известно, — не Адам, Адам был лишь чуточку постарше Евы — всего на несколько часов или дней, не помню. Адам был мужчиной в полном смысле слова, и в полном смысле слова женщиной была Ева, они были разные, равные и необходимые друг другу, и каждый из нас — прежде всего мужчина, прежде всего женщина, всякий раз единственный в своем роде. Все так, но, насколько мне дано судить, в женщине по-прежнему куда больше от Евы, чем в мужчине — от Адама. Ты так считаешь на основании собственного опыта? Нет, потому, что нас всех больше устраивает, чтобы было именно так. Вижу, Фернандо, ты хочешь вернуться к началу. Я — не Фернандо. Ах, вот как.Ужинать Рикардо Рейс не пошел. Выпил чаю с печеньем, сидя за большим столом, в обществе семи пустых стульев, под пятирожковой люстрой по две лампочки в каждом рожке, три печенья съел, одно оставил на блюде, осмотрелся и обнаружил, что в комплекте не хватает двух цифр, «четыре» и «шесть», первую быстро обнаружил в углах квадратной комнаты, а чтобы найти вторую, пришлось встать, поглядеть там и тут, в ходе осмотра обнаружилось «восемь» — восемь пустых стульев, и в конце концов решил, что и сам может стать «шестью», как и любым другим числом, ибо он, как уже было доказано, — бесчислен. С печально-иронической улыбкой он покачал головой, пробормотал: Похоже, я спятил, и отправился в спальню, а на улице шумела вода, та, что низвергалась с небес, и та, что неслась по сточным канавам, окаймляющим улицы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54