А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Аниска ждала и не уходила с крыльца.
На тропинке показался белобрысый Прошка.
– А девчонки где? – спросила Аниска.
Прошка флегматично ответил:
– В лес побегли. Белку пускать.
– А… Светлана?
– И она побегла.
Прошка ушёл. Из палисадника торчали обломанные ветки сиреневого куста. На них сидели и взапуски трещали молодые воробьи, будто смеялись над Аниской.
Аниска с минуту постояла молча, оглушённая гневом. Потом вырвала заколку из своих волос, бросила на дорожку и затоптала в пыль. Стиснув зубы, схватила Светланины игрушки, подбежала к палисаднику Тумановых и с яростью пошвыряла их через загородку. И плюшевого мишку, и кроватку, и куклу с чёрными кудрями. Аниска так боялась, что может нечаянно разбить эту куколку! А вот теперь швырнула её изо всех сил – и, если бы куколка разбилась, она не пожалела бы! Пускай разобьётся! Пускай Светлана больше никогда не подружится с Аниской, пускай!
Вечером пришла мать с работы и никого не нашла в избе. Николька один лежал и агукал на широкой кровати.
Вскоре пришла Лиза.
– Кто с Николькой оставался? – сердито спросила мать. – Одного бросили!
– Косуля оставалась! – ответила Лиза. – А я избу убирала… А сейчас за водой схожу!..
Она схватила вёдра и убежала на колодец, пока ей не попало: в избе-то и совсем не было убрано!
А Косуля тем временем обнимала в перелеске свою ласковую берёзку, прижималась щекой к её прохладной коре и шептала, еле удерживая слёзы:
– Ой как мне скучно! Ой как мне скучно-скучно!
А вечер этот был субботний. В первый раз за всё лето Аниска сегодня не вышла за околицу встретить отца.
8. Воскресенье
Отец колол дрова. Сильные руки высоко вскидывали топор и легко, будто играючи, бросали его на круглый чурбак. Раз! И толстый чурбак развалился на две половины. Раз-раз – и вместо чурбака охапка поленьев.
Аниска подбирала свежие, пахнущие лесом дрова и носила их под навес. Там она складывала их в поленницу. Старалась укладывать ровно, чтобы поленница не развалилась.
Отец расколол все чурбаки, сел на завалинку покурить.
– Так где же это ты была, Аниска? – спросил он. – Мать жалуется – всё из дому убегаешь.
Аниска молчала, укладывала поленья. Отец спрашивал сердитым голосом, но Аниска знала, что это он её просто хочет попугать немножко, а сам ничуть на неё не сердится. Когда он был маленький, то так же, как Аниска, по целым дням в лесу пропадал.
Сквозь табачный дым на Аниску глядели прищуренные серые отцовские глаза. Это были добрые глаза большого, сильного человека, такого человека, который не обидит слабого, а за обиженного всегда заступится. Откуда ему знать, что Аниске трудно живётся на свете, что не умеет она дружить с девчонками, что терпит она от них всякие насмешки, а потому и убегает в лес, где каждый цветок ей улыбается и каждая птица кричит ей «здравствуй!»?
Аниска никогда не жаловалась отцу. Однако он знал всё, что у неё на душе, и никогда на неё не сердился.
Аниска укладывала дрова и молчала. Если бы не поссорилась она вчера со Светланой, сколько бы всего весёлого она могла рассказать отцу! А так что ж рассказывать? Ничего хорошего нет.
– Говорят, новая подружка у тебя завелась?.. А? – опять спросил отец.
Аниска бросила полено.
– А на что она мне? Пускай с другими девчонками водится. А что в ней хорошего-то? Зубы торчат, как у зайца. И не нужна она мне! И никто не нужен!..
Отец вздохнул:
– Эх, дочка, дочка. Нельзя так на свете жить. Плохо, когда тебе никто не нужен и ты никому не нужна. Уж как в этих делах разобраться – сам не пойму. Трудные это дела!
Из дома вышла мать с Николькой на руках. Она услышала его слова и усмехнулась.
– Страсть какие трудные дела – с девчонками не поладили! Есть о чём говорить – сейчас побранятся, сейчас и помирятся. Аниска сама крапива хорошая.
– Да ведь и крапива колется лишь тогда, когда её топчут да ломают… – ответил отец.
– Ну что выдумал!.. – Мать махнула рукой. – Будь к людям хорош, и люди к тебе хороши будут. А на обиды эти и вниманья обращать нечего – пустяки какие!
– А я ей не хороша была, да? – вдруг всхлипнула Аниска, и слёзы закапали на белые поленья.
Отец встал.
– Сходить в лес, сушнику посмотреть, подготовить… – сказал он, встал и засунул за пояс топор. – В то воскресенье лошадь обещали.
– Ну вот, – обиделась мать, – и так тебя по целым неделям не вижу!
А Аниска обрадовалась. Слёзы её сразу высохли.
– И я с тобой, папаня! Ладно?
– Ну, а как же! – отозвался отец.
– Оба чудные, – сказала мать и улыбнулась, покачав головой. – В лес каждый раз будто к празднику идут! Э-эх!
Аниска неподвижно стояла на полянке, озарённой солнцем, среди пышной пёстрой иван-да-марьи.
Деревья, полные солнечного спокойствия, окружали её, и откуда-то из зелёной чащи сыпался разноголосый птичий щебет. Аниска видела, как на белый цветок дикой петрушки вылез и уселся кремовый паучок-бокоход. Сел и сидит неподвижно – попробуй-ка, муха, разгляди врага!
Она слышала, как далеко-далеко стучит дятел по стволу дерева. Она различала сладкий запах пушистой розовой таволги, которая цвела среди кустов. Сердце её понемножку отогревалось, успокаивалось.
– Папаня, ау! – звонко закричала она.
– Э-ге-ге! – ответил ей отцовский голос из лесной гулкой дали.
Отец здесь, рядом. И весь день будет Аниска около него. Как хорошо, как весело, когда отец дома! Пускай только кто-нибудь нынче подразнит её! Пускай Лиза хоть пальцем тронет! Ага! При отце-то она побоится.
Легонько взмахнув густыми космами, Аниска пошла дальше, в лесную страну, – тихую, приветливую, ласковую…
На старой заросшей дороге Аниска увидела ежа. Он хлопотливо бежал ей навстречу.
– Куда ж, дурачок, бежишь прямо под ноги? – спросила Аниска. – А если б это не я была, а какие-нибудь мальчишки?
Ёжик был молодой, иглы у него были светлые, свежие и не острые. Он свернулся в клубок, Аниска легонько перевернула его.
– Ну, ну, не фыркай, я тебе только в лицо посмотрю. У, какой ты смешной! И глаза зажмурил. А нос-то чёрный да мягкий какой, как сливинка! Ну ладно, развёртывайся да иди куда шёл…
Ёжик открыл глазки, посмотрел на Аниску и опять зажмурился.
– Ну ладно, уйду, – сказала Аниска, – а то пролежишь тут, опоздаешь по своим делам…
И пошла дальше.
Муравьи чёрным ручейком текли куда-то, пересекая дорогу. Куда это они? Ага, на калину! А что там, на калине, мёдом намазано, что ли?
– Ты что нашла? – спросил отец, выходя из чащи.
Аниска молча поманила его к себе рукой.
– Гляди-ка… куда это они?
– А вот куда, – сказал отец, приглядевшись, – видишь?
На калиновых листьях, возле самого черешка, Аниска увидела красные бугорки. Вот к этим-то бугоркам и стремились муравьи. Они грызли их со всех сторон жадно и торопливо. На калиновый лист села глупая муха и поползла к этим бугоркам. Но муравьи, приподнявшись на задние лапы, замахали на неё передними и выставили свои свирепые челюсти:
«Не подходи! Загрызём!»
Муха попятилась и улетела в страхе.
– Ой, звери! – прошептала Аниска. – А что, если бы они большие были? Ну, если бы с корову? Вот-то страшны были бы! Ух, и страшны!..
– Страшней медведя были бы, – согласился отец.
К полудню, когда густой зной начал проливаться на лесные полянки, отец и Аниска дошли до ручья. Они уселись на бережку. Отец достал из кармана большой ломоть хлеба с солью, завёрнутый в газету, посмотрел вокруг:
– Кто хлеба хочет? Ну-ка?
– Ты кому – птицам? – засмеялась Аниска.
– Всем, кто попросит, – улыбнулся отец.
Он отломил половину ломтя Аниске. А от своей половины отщипнул мякиш и покрошил на сырую песчаную отмель.
– Может, какие пичужки съедят…
Аниска съела хлеб, запила водой из ручья.
Хорошо! Хорошо жить!.. Речка журчит. Таволгой пахнет. Отец сидит на бугорке, покуривает…
Аниска запела. Голос у неё был низкий и неверный. Если бы девчонки услышали, сейчас же начали бы смеяться. А если отец слышит – ничего. Он смеяться не будет.
В голубой вышине, играя солнечными огоньками, чуть-чуть трепетали тревожные листья осины. Аниска посмотрела на них и вдруг замолкла. Как жалко, что Светланы сейчас нет здесь. Сидели бы у ручейка, лежали бы на траве…
– Папаня, а где эти ронжи водятся? – сдвинув брови, спросила она. – Ведь ты правду сказал, что у нас эти птицы живут? С красными крыльями, а?
– Правду, – ответил отец, – а для чего же человеку неправду говорить?
– А как её найти? Вот я хожу, хожу, всё хочу эту ронжу увидеть…
– Красивая птица, – сказал отец. – Она, где сыро да глухо, от людей подальше своё гнездо вьёт.
– А поймать её можно?
– Нет. Поймать нельзя. Не поддастся. Да и на что её ловить? Пусть в лесу живёт. В неволе она жить не может. Умирает. Тоскует шибко.
– Мне нужно поймать ронжу.
Отец поглядел на Аниску:
– Это на что же тебе?
Аниска опустила глаза.
– Мне Светлане подарить надо. Это я не так тебе тогда сказала. Светлана хорошая. И зубки у неё хорошенькие…
– А говорила, не нужен тебе никто, а? – усмехнулся отец.
– Светлана нужна мне… – еле слышно прошептала Аниска. – Прямо знаешь как… До смерти!
– Эх, Аниска! – удивился отец. – Так чего ж ты? Сходи да помирись с ней. Вот давай лисичек наберём, ну и снесёшь ей гостинец. Ладно?
* * *
Вечером Танюшка прибежала к Кате.
– Знаешь, а Косуля всё-таки чудная. Лисичек принесла – целый фартук – и все отдала Тумановым! Вот хочется ей со Светланой дружиться, вот хочется, и всё. И что пристала?
– А Светлана что?
– А Светлана смеётся. Говорит: «То игрушки мои все покидала, а то как собачонка за мной бегает». Говорит: «Я и в Москве всем буду рассказывать…»
Катя сказала задумчиво:
– А когда Аниска за неё капусту полола, что ж она тогда не смеялась?..
Хоть и ленивая у Кати была душа, но тут и она не смолчала.
9. Аниска уходит из дому
Давно перестали петь соловьи, и кукушка в лесу примолкла. Наступил богатый июль месяц, с жаркими днями, с ясными зорями, с лесной земляникой и красной смородиной…
На лугах созрели травы. Начался покос. Тётка Прасковья опять позвала ребятишек:
– На Дмитров луг сено ворошить!
Аниска схватилась за грабли, но мать сказала:
– Подожди, подожди. На луг тебе идти не придётся.
Аниска нахмурилась:
– Лиза пойдёт, да?
– Лиза с Николькой будет.
– А я?
– А ты пойдёшь в Корешки. К тёте Анне.
– Что?!
Оказалось, что тётка Анна, материна сестра, наказывала прислать к ней кого-нибудь из девочек – Лизу или Аниску – на время покоса. У них косьбы много, а тётке Анне от маленького Гришутки никуда отойти нельзя. У них в Корешках, на беду, детский сад закрыли – заболел кто-то из ребятишек, там теперь карантин. Так вот, пусть придёт кто-нибудь, поживёт у неё недельку, Лиза или Аниска, пока жаркие дни стоят…
– Вот ты и пойдёшь, – закончила мать, – а то совсем одичала, дома не знаешь, в доме ничего делать не хочешь…
– Только и знает – в лес да в лес, – ввернула Лиза.
Аниска молча глядела на мать. Косые серые глаза её с большими ресницами были похожи на цветы.
Матери стало жаль Аниску, но сделать ничего было нельзя, она уже обещала тётке Анне. А чтобы скрыть слабость сердца, она сказала сурово:
– Ну, что глядишь? Собирайся. Авось не в чужое царство-государство уходишь! Вон они Корешки-то, с горы на гору видно!
– Я не буду из дому убегать, – сказала Аниска, – я боюсь в чужую деревню…
– Авось не съедят.
– Я буду с нашими девчонками… на покосе. Мамка, не посылай меня в Корешки!
Аниска отвернулась.
– Ну вот ещё – теперь слёзы! – сказала мать. – Как будто её из дому гонят. Через неделю опять со своими девчонками будешь, никуда они не денутся. На вот чистый платок, повяжись да и отправляйся. Вон уж и на работу звонят…
Мать с рук на руки отдала Лизе Никольку и поспешно вышла из избы. Глупая какая девка – плачет, будто на век из дому уходит! И не послала бы, да ведь обещано!
Лиза молча поглядывала на Аниску. Конечно, не очень-то хорошо, что Аниска уйдёт – Николька теперь так и будет на Лизиных руках.
– Мам, – сказала Лиза, – а почему это мы Никольку в ясли не отдадим? Отдали бы в ясли, да и всё!
– А что, у нас дома с Николькой посидеть некому, что ли? Пускай в ясли несут, кому ребёнка оставить не с кем. А у нас своих нянек хватает. Нечего в яслях место зря занимать!
Аниска повязалась белым платком с каёмочкой и со слезами на ресницах вышла на крыльцо. Девочки шли мимо с граблями на плечах. Светлана тоже была с ними и тоже, как настоящая колхозница, несла грабли на плече.
Аниска выбежала к дороге:
– Светлана!
Девочки остановились, обернулись.
– Что тебе? – спросила Светлана.
– Я в Корешки ухожу.
Светлана приподняла тонкие бровки:
– Ну, а я что? Я же не бригадир…
– Я ведь на все дни ухожу…
– Ну что ж, счастливо! – улыбнулась Светлана. – Приходи скорее! – И помахала рукой: – До свиданья!
Девочки пошли дальше. Верка затянула песню. Аниска постояла, посмотрела им вслед. Но видела она только одну Светлану, её светлую голову, её голубое платье.
Потом повернулась и молча, с тяжелым сердцем пошла по дороге в Корешки.
Неожиданно, уже под горой, её догнала Катя.
Аниска оглянулась на её голос и хмуро ждала, что она скажет.
Катя, запыхавшись, подбежала к ней и протянула ей книжку в пёстрой обложке. Это была любимая Катина книжка сказок, которую она берегла и никогда никому не давала.
– Возьми с собой, – сказала она Аниске каким-то незнакомым тёплым голосом, – а то, может, тебе скучно будет! Потом отдашь.
У Аниски посветлели глаза. Она взяла книгу и в изумлении смотрела на Катю, не зная, что сказать.
Но Катя и не стала ждать её слов. Она повернулась и побежала по тропочке на гору сквозь кусты, подпираясь граблями.
10. Царство-государство
Толстоногий Гришутка был непоседа. То он старался влезть на подоконник и сваливался оттуда, то застревал где-нибудь в щели забора, то забредал в крапиву и ревел там на всю деревню. Аниске часто хотелось нашлёпать ему хорошенько, но Гришутка был ябеда, живо всё матери расскажет. А тётка Анна сердитая, долго думать не будет, сейчас и даст подзатыльник.
Аниске казалось, что нет ни одной деревни хуже, чем Корешки, – улица бугристая, избы неприветливые, пруд совсем зелёный, набитый тиной и ряской… А лес так далеко, что, пока дойдёшь, тебя солнцем испечёт, как картофелину.
Тётка Анна целые дни проводила на покосе. Крепкий запах сена доносился и в деревню. В деревне стояла сонная скучная тишина.
Аниске представлялось, как в Зелёных Горках весёлая бригада работает на сенокосе – ворошат, подгребают, складывают скирдушки… Поспевает ли за ними Светлана? Наверно, нет – ведь она и охапки-то таскать не умеет.
Издали всё кажется хорошо. Аниска забыла, как девчонки дразнили её Косулей, как не принимали играть, как Светлана убегала от неё… А если когда и вспоминала об этом, то не сердилась. И кроме того, там были субботы и воскресенья, когда приходил отец домой!
Знойные тягучие дни были безнадёжно тоскливы. Аниске казалось, что она уж так давно ушла из дому, что, пожалуй, теперь даже и дорогу забыла в Зелёные Горки. А до конца покоса было ещё очень далеко. И, если бы не Катина книжка – неизвестно, как Аниска терпела бы эту тоску.
Однажды утром Гришутка разбил чайную чашку. Аниска собрала черепки и закинула в крапиву. А после обеда, только ушла тётка Анна, Гришутка залез в шкаф и рассыпал крупу.
– У, баловник! – рассердилась Аниска. – Вот убегу от тебя!
Она собрала крупу, закрыла шкаф и взяла Гришутку за руку:
– Пойдем. Ты в избе только бедокуришь.
Они вышли на скошенные усадьбы. Эти усадьбы лежали светлые, пустые и немножко печальные. Аниска потащила Гришутку дальше по тропочке – в поле. Тропочка привела их в рожь. Бледно-жёлтые блестящие стебли густо и высоко поднимались по сторонам, колосья ласково шуршали над головой, задевали волосы, а вверху синела жаркая полоска неба.
– Мы куда? – спросил Гришутка.
Аниска не ответила. Гришутка дёрнул её за платье.
– Куда мы? – закричал он. – Я не хочу! Жарко!
– Не кричи, – сказала Аниска, – я тебе царство-государство покажу.
Гришутке сразу стало интересно.
– Какое царство?
– Вот придём, увидишь.
Гришутка прибавил шагу.
Они долго шли через ржаное поле. Голым пяткам было горячо ступать по твёрдой белой дорожке. Рожь дышала им в лицо жарким запахом созревающих колосьев. Сладко пахли васильки и розовая кашка, которая густо цвела в зелёной меже… У Гришутки пот каплями сбегал от висков по щекам, оставляя тёмные полоски. Но он щурил глаза и упрямо шагал вперёд – уж очень хотелось посмотреть, какое это царство-государство.
Наконец поле кончилось. Гришутка поглядел на Аниску:
– Ну скоро?
– Скоро. За рощицей.
Рощицу, всю белую от молодых берёзок, миновали незаметно и вышли на высокий, ещё не кошенный бугор. Аниска опустилась на колени, обняла Гришутку за плечи:
– Смотри. Вон за полями… И за тем лесочком. Видишь?
Гришутка даже шею вытянул, чтобы увидеть царство.
– А где же? Ну, а где же?..
И вдруг увидел.
1 2 3 4 5 6 7