А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

.."
"Мой первый русский издатель, еврей из Бруклина, хотел, чтоб я продал им киноправа на книгу. Я высмеял его, что, мол, какой же смысл им покупать киноправа на русский текст. Он мне, сердясь, долго доказывал, что многие продюсеры в Голливуде преспокойно читают по-русски, потому как они евреи из России. Прав я ему, конечно, не продал".
"Ну и дурак, не послушался мудрого еврея. Может быть, давно бы уже фильм был сделан. Богатым бы был".
Из бара уже знакомые мне Лида, Дора и Рива хохоча вытащили Дэвика и, раскачав на счет "раз, два, три!", швырнули его в бассейн. Пышная дама в розовом платье, поместив недопитый джин-энд-тоник в кадку с пальмой, с истошным "А-ааааа-х!" пробежала мимо нас к бассейну и бросилась в него сама.
"Рано начали бросаться, -- заметил мой приятель, взглянув на часы. -- До обеда даже еще не дотянули. В прошлом году все-таки продержались весь обед и только с наступлением темноты стали сигать в бассейн. Между прочим, бассейн на сваях -- запатентованное изобретение нашего хозяина. Он один умеет такие воздвигать над бездной. Вода ведь масса тяжелая, и при здешних калифорнийских землетрясениях такое сооруженьице должно обладать необыкновенной устойчивостью".
На террасе появилась с колокольчиком в руках жена хозяина.
"Товарищи! Товарищи! Минуточку внимания. Прошу всех к столам, товарищи. Каждый найдет свою фамилию в тарелке".
"Га-га-га, -- почти зарыдал Виктор. -- Пойдем, товарищ Лимонов, найдем наши фамилии в тарелках. Блядь, так и не отучились от советских привычек. Так и будут товарищами до конца дней своих... Товарищ Лева Школьников, передайте вашему товарищу Додику Шестинскому, что, если он не уберет свой ресторан с Вэлшир-бульвара, мы пришьем вашего товарища, -- спародировал он кого-то. -- И пришили..."
"Кого пришили?"
"Кого надо, -- он внезапно сделался серьезным. -- Я забыл, что ты писатель. Тебе скажи, ты завтра в романе используешь. С вами осторожно следует себя вести".
Я пожал плечами: "Ты путаешь писателей с журналистами".
В банкетном зале, он находился на один этаж выше уровня террасы, обнаружилось, что меня определили за один стол с интеллектуалами. Редактор местной русской газеты, редактор израильского журнала, поэт Борисович, кино-Козловский... Остальных интеллектуалов я не знал. Столы были большие, на десяток человек каждый. Все уже были на местах, когда я занял свой стул. Мне показалось, что интеллектуалы нехорошо поглядели на меня. Виктор "нашел свою фамилию в тарелке" другого стола. Оказалось, что у вечера есть ведущий. Чернявый, с побитым оспой лицом молодой человек в бабочке вышел на эстраду. Да-да, там была эстрада, в банкетном зале дяди Изи, как в клубе, и на ней стояло пианино, возвышался микрофон. Чернявый вышел и сказал, что слово для стихотворного приветствия предоставляется поэту Борисовичу. Борисович -румяный человек небольшого роста с бабочкой, как и ведущий, но с ярко-красной бабочкой, в белых брызгах -- профессионально, не спеша выбрался из-за стола и прошел к микрофону.
"Стихотворение-экспромт по поводу пятьдесят первого юбилея нашего всеми уважаемого дяди Изи Соломицера, -- объявил он. -- Написано сегодня в десять часов сорок минут утра." -- Он выдержал паузу.
-- Сегодня, в этом просторном и шикарном зале,
Мы собрались, товарищи, как прошлый год мы отмечали
Отметить дяди Изи юбилей, Который служит вечным солнцем для своих друзей..
Если бывают у еврея горе вдруг, беда,
В Лос-Анджелесе -- городе-герое
Он знает, с горем и бедой пойти куда
И где ему всегда обед накроют.
Куда, я спрашиваю вас, пойдет несчастный?
В момент тревожный и в момент опасный?
В чей дом бежим мы, если нас ударит кризис?
Конечно, в дом на сваях дяди...
Борисович остановился, давая залу прокричать всеми двадцатью столами и двумя сотнями глоток: "Изи-с! Дяди Изи-с!"
Удовлетворенно выслушав зал, он опять захватил микрофон и, рванув его на себя, закричал:
"Так выпьем же, товарищи, за здоровье нашего дорогого Изи Соломицера! Выпьем на "три", товарищи! Раз... два... три!"
Интеллектуалы творческого труда за нашим столом, все дружно торопясь, разлили водку и успели выпить к "три" Борисовича.
"Как чешет Борисович, можно подумать, профессиональный конферансье, а не поэт, -- сказал редактор местной газеты. -- Он у меня страничкой юмора заведует".
"Так как приветствий и поздравлений поступило великое множество, то мы решили, товарищи, распределить их поровну и зачитать в течение обеда, иначе все вы останетесь голодными, -- сказал ведущий. -- А сейчас музыкальная пауза..."
К пьяно уселся тощий молодой человек в черных брюках и белой рубашке, толстый оркестрант номер два вытащил из-под пьяно контрабас, ведущий взял в руки саксофон, и бригада стала извлекать из инструментов вальс "Амурские волны". Впрочем, я не уверен, может быть, это были "Дунайские волны", я всегда путаю их.
Конечно, в таком достойном доме на столах стояли красная и черная икра, и салат "одесский", и котлеты по-киевски, и цыплята табака, о, я мог бы посвятить полсотни страниц кулинарии этого празднества, но ограничусь одним заявлением. А именно, базируясь на моем личном опыте многолетней жизни на юге СССР -- на Украине, скажу, что ничто не отличало стол лос-анджелесского констракшэн-босса Изи Соломицера от стола начальника стройтреста Молдавской Республики Изи Соломицера.
"Как живет! -- воскликнул редактор израильского журнала, выкладывая на свою тарелку черную икру из фарфорового бочонка. -- Как живет человек!"
"В этом году он еще скромно разошелся. Пятидесятилетие свое в прошлом году он пушечными выстрелами отмечал. На террасе установили пушку и шпарили, разумеется, холостыми в ночь. Полиция приезжала. Тоже отметили... Полиция приглашена была... -- Редактор лос-анджелесской газеты явно похвалялся, гордясь своим широким соотечественником перед посланцем бедной страны Израиль.
"Завтра Изя устраивает юбилей для американцев. Сегодня для своих. Не хочет смешивать", -- сказал мне кино-Козловский. Он был единственный за столом, кто время от времени обращался ко мне. Все другие меня не замечали. Я думаю, что они, как и Виктор, считали меня писателем-порнографом, но в отличие от Виктора вовсе не радовались этому. В еврейском обществе чрезвычайно развито моральное, семейное начало, и, не отказываясь от бизнеса разложения чужих нравов (в том числе и порнобизнеса), они семейственны и реакционно-патриархальны в своей среде. У меня было такое впечатление, что творческие работники даже сдвинулись от меня, расположились гуще в их части стола. Рядом со мной же было просторно.
Местный "Плейбой-клаб" по "просьбе" четы Вольшонков (как объявил ведущий) прислал дяде Изе "Плейбой" Банни -- с поздравлением. Одетая в купальник с хвостом и ушами, Банни преподнесла дяде Изе вечную, бессрочную подписку на журнал "Плейбой", и дядя Изя протанцевал с Банни, солидно и прилично поворачиваясь, несколько туров вальса. Теперь это уже был, безошибочно, вальс "Под небом Парижа". Присев ненадолго за стол дяди Изи, Банни вскоре ушла, сославшись на то, что она на работе.
Две сотни гостей жевали пахучие южные блюда и пахли сами. Пот омывал тела, разогретые водкой и пищей. Пахли крепкие средиземноморские салаты, соединяясь с запахом духов, дезодорантов и алкоголя. Осмелев, гости заговорили громче, стали перекрикиваться между столами.
"Прошу тишину, товарищи, -- сказал ведущий, появившись у микрофона. -Слово предоставляется новорожденному".
Дядя Изя, о, в эти минуты он был похож на Аристотеля Онассиса в фильме "Последний тайфун", дядя Изя сделал шаг на эстраду, качнул к себе микрофон и сказал, вытирая платком шею: "Тут немало было сказано хороших слов обо мне, спасибо, товарищи, большое. Теперь я хочу произнести тост за вас, мои дорогие приглашенные!"
Микрофон усилил в несколько раз и без того заметный южно-простонародный акцент бывшего начальника стройтреста Молдавской Республики и "дорогыэ пррыгглашенныэ" прозвучало железом о железо, грубо и с грохотом. Простой человек из народа, добившийся денег и успеха, обращается к своему клану, к друзьям в своем доме, на своем юбилее. Он мог бы без труда научиться говорить менее грубо, но, по всей вероятности, не хотел. Он хотел, как Аристотель Онассис, плясать "Сиртаки" или что там, "Фрейлейкс" на голливудском закате в маленьком голливудском порту, среди голливудских греков, в его случае евреев. Мы и находились совсем рядом с Голливудом, кстати говоря.
Мы, гости, выпили за нас. Приветствуя дядю Изю. С рюмкой в руке Изя сошел с эстрады. Ведущий объявил нечто вроде антракта. "Кто хочет, может выйти подышать, пока "услуга", -- сказал он, -- освободит немножечко столы. Кто не хочет, может кушать дальше".
Так как мои соседи -- творческие интеллигенты не сдвинулись с места и продолжали "кушать дальше", я, не желая быть белой вороной, остался тоже сидеть за столом.
На плечо мое легла тяжелая рука. "Ну как ты себя чувствуешь, Эдик? Мои интеллигенты тебя не обижают?" -- Дядя Изя изволил самолично остановиться за моим стулом. Я встал. Мама успела научить меня вежливости. А если бы и не успела, когда такой вот тип стоит за вами, в рубашке поло, рука с перстнями на вашем плече, вы вскочите сами, хотя никто вас этому не учил.
"Я одну книжку твою прочел, -- сказал он. -- Об одиночестве ты хорошо написал... Чего смотришь так? Не веришь? Я всегда книжки любил читать, и в Союзе читал".
Я подумал, что очень может быть. Ведь для того чтобы читать книжки, нужно всего лишь знать тридцать три буквы алфавита. И вообще, зачем ему врать, он что, от меня зависит? Нет. Никак. Однако его отношение к писателю -анахроническое, советское. И всегда будет таким, ибо он вырос в обществе, где писатель стоит на шкале ценностей куда выше начальника стройтреста. В Лос-Анджелесе -- куда ниже.
"Спасибо, -- пробормотал я, -- мне очень приятно. Тем более от такого неожиданного читателя, как вы".
Он улыбнулся всем большим лицом. "А ты что думал, констракшэн-босс только с бетоном умеет да с железом... Мы и к благородному материалу иной раз обращаемся... Давай выпьем за тебя. Ты что пьешь?"
На нас, заметил я, смотрел весь зал. На него, разумеется. Лица творческих интеллигентов за нашим столом подобрели. Очень.
"Все пью".
"А я коньяк. У меня, понимаешь, давление, так я коньяк пью".
Незамедлительно, безо всякого со стороны дяди Изи требования, усатый уже разливал в наши рюмки из граненого широкими плоскостями графина пахучую жидкость. "Давай за твои литературные успехи!" Мы стоя выпили. Часть гостей зааплодировала. Он похлопал меня по плечу: "Гуляй, веселись... Если чего надо, не стесняйся. Только шепни, всегда помогу". -- И Аристотелем Онассисом. сунув руку в карман, в другой -- недопитая рюмка, отошел, чтобы поцеловать только что явившуюся пышную блондинку в желтом платье.
"Ну теперь ты -- персона грата, -- объявил, возникнув, Виктор. Физиономия его сияла. -- Обрати внимание, что все жополизы на тебя теперь по-другому смотрят. На тебе печать только что поставили: "Одобрен дядей Изей". А это кое-что в нашем городе. Опять советую тебе застрять у нас здесь. Подумай. Множество благ поимеешь".
Мы спустились на террасу.
Над бассейном горели праздничные гирлянды иллюминаций. В надувную шлюпку пытались попасть, прыгая с края бассейна, одетые и неодетые, но в купальных костюмах, мужчины и женщины. Из баров и в бары курсировали потоки гостей, несмотря на постоянное присутствие на террасе достаточного количества официантов с подносами, полными алкоголя. Визг, смех, сигаретный дым, вопли падающих в бассейн, брызги...
Я стоял за пальмой, спиной к зарешеченной до уровня моих лопаток бездне, в руке бокал. Я боролся с собственным алкоголизмом. Я дал себе слово растянуть мое виски с водой хотя бы еще на полчаса. Я поглядывал на часы. Борясь с алкоголизмом, я наблюдал, как в нескольких шагах от меня в шезлонге Виктор тискает белые груди пьяной чужой жены. Безнаказанно, ибо пьяный муж остался спать в баре.
"Здорово, Лимонов!" -- Неизвестный мне очень молодой человек появился передо мной. В розовой тишотке с зелеными рукавами, с надписью "Соц-Арт" на груди. В тугих, обливающих тощий зад и ноги, полосатых штанах до колен.
"Здорово", -- ответил я вовсе не знакомому молодому человеку.
"Ты меня не узнал, конечно, -- понял юноша. -- Я был у тебя в Москве с отцом. Я, правда, тогда был совсем маленький. Я Дима Козловский. Скучно тебе со всей этой мешпухой, да, Лимонов?"
"Изучаю нравы. Не скучно. А ты таки очень вырос, Дима Козловский. Кем же ты стал, что ты делаешь в жизни?"
"Я скульптором стал... То есть "артист" по-американски. Я еще в Нью-Йорке начал. Отец меня к Эрнсту Неизвестному отдал в ученики. Ну я у него прокантовался два года, знаешь, все эти профессиональные штуки учился делать, -- гипс мешал, за водкой скульптору бегал..."
"Постигал основы мастерства, так сказать..." "Угу, основы... Потом отец здесь, в Лос-Анджелесе устроился, и я в конце концов тоже сюда привалил. Я теперь сам работаю. Знаешь, в стиле "соц-арта", советский социалистический реализм, портреты вождей и все такое прочее... сейчас очень модно в Америке. Вот на Гугенхайм в этом году подал, может, дадут... -- он засмеялся, -- как жиду".
"Гугенхайм еще японцам охотно дают, -- сказал я. -- Почему-то их любят в Гугенхайме".
"Ну и как ты все это находишь, Лимонов? -- Юный скульптор повернулся к бассейну. -- Этнография, да?.. Гляди, папан сигает!"
Отец его, Миша Козловский, с воплем бросился в бассейн, но, пролетев мимо шлюпки, шлепнулся задом о воду.
"Да, -- сказал я. -- Этнография. Нечто похожее на фильм "Крестный отец".
"У папана хоть фигура, как у мальчика, -- заметил сын Дима, -- а вообще-то вокруг одни слоны. Как человеку за сорок переваливает, так он превращается в слона. Почему так, а, Лимонов?"
"Я думаю, в этом возрасте простой мужик полностью устает от жизни и начинает готовиться к смерти. Психологически опускается, что ли... Ну вот, а деформация духа связана с деформацией тела..."
"Я живу отдельно от родителей, в хипповом районе, на Венис-бич. Ты, конечно, бывал уже на Венис-бич? Да, Лимонов?"
Он резонно считал меня передовым типом, впереди своего племени и поколения. Да, я впервые побывал на Венис-бич еще хуй знает когда. Еще в 1976 году. Но ко времени нашей беседы у бассейна я уже остыл от восторгов, уже не находил на Венис-бич ни фига интересного... Захолустный район вдоль пляжа захолустного провинциального города Лос-Анджелеса, и только. Я не хотел его разочаровывать, в любом случае мой скептицизм был ему недоступен по причине возраста. Я сказал только "О, на Венис-бич!"
"Если мне дадут Гугенхайма, я приеду в Париж, -- сказал он. -- Хорошо в Париже, Лимонов?"
"А хуй его знает, Дима... Я уже не знаю, привык. Может, и хорошо. Наверное, хорошо. Приехать в Париж первый раз -- здорово, в этом я уверен".
"Ты мне не дашь свой адрес в Париже, а, Лимонов?"
Я написал ему адрес, а он нацарапал мне в записную книжку свой. Начал он с огромной буквы Д. "Пиши мельче, -- сказал я, -- ты у меня не один". Возможно, он обиделся на это "не один", потому как, написав адрес, сразу отошел. Виктор, возможно, поняв, что чужая жена слишком пьяна и дальше шезлонга на террасе переместить ее тело ему не удастся, отдал белые груди в другие руки и приблизился ко мне.
"Ну что, -- сказал он, -- скучаешь? Бабу отказываешься взять? Хочешь, я тебя сейчас отвезу?"
-- Тэйк юр тайм, Витторио, я наблюдаю жизнь, успокойся..."
"Я ничего, спокоен, но ты какой-то неактивный сегодня".
"Ты тоже не очень активен, -- кивнул я в сторону шезлонга, где в тени возился с пьяной дамой сменивший Виктора самец. -- Тело оставил. На тебя это непохоже. Я был уверен, что ты никогда не выпускаешь добычу из когтей".
"Здесь это невозможно, -- пояснил он, как мне показалось, неохотно. -Здесь все свои. До пули в лоб можно дозажиматься. Это тебе не молодежная вечеринка, но юбилей хозяина, шефа клана. Порядок должен быть, хотя бы на поверхности".
"А он?" -- показал я на копошащуюся в шезлонге уже самым непристойным образом пару.
"Муж. Оклемался. Пришел к жене. И я, как честный еврей, встал и ушел. Понял?"
Я не понял его логики. Я только понял, что он чем-то раздражен. Может быть, собой, тем, что не удержался и потянуло его к обильным пьяным телесам чужой жены.
Миша Козловский, в сотый, может быть, раз прыгнув с края бассейна, попал-таки задом в резиновую шлюпку, и она не перевернулась. Веселая толпа горячо зааплодировала умельцу. Тотчас же образовалась очередь желающих проделать то же самое, побить только что установленное спортивное достижение. Перекрывая музыкальный шум из банкетного зала вначале мычанием, но поколебавшись, яснее, четче обозначились слова "Трех танкистов". Я ожидал услышать здесь любую песню, но только не эту.
-- Три танкиста, Хаим-пулеметчик, Экипаж машины боевой!... -- пропел Виктор и захохотал. "Адаптировали песню, спиздили у вас, русских. Ты знаешь, что под нее евреи против арабов во все войны воевали.
1 2 3