А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Словом, певцы-поэты будут перетягивать канат перед местной владычицей. Только и дела!
Услыхав, о чем идет речь, Конан потерял всякий интерес и к словам сан-па, и к нему самому. Он собирался двинуться дальше, но тут престарелый сановник, закончив говорить, быстро спустился по лестнице и, призывно размахивая веером, направился прямиком к нему.
– Чи че-ла? - тонким голосом произнес старец. - Уттарани, кхитани, вендани, иранистани, турани?
– Турани, - ответил Конан, и вельможа сразу перешел на туранский. Говорил он чисто и отчетливо, а серебряные колокольцы на шляпе позванивали в такт словам.
– Я вижу, ты из далеких краев, почтенный чужеземец.
– Из очень далеких, - подтвердил киммериец.
– И еще я вижу, что из твоего мешка выглядывает ситар. Мешок же твой весьма велик и увесист.
– У меня там два инструмента, - заметил Конан, - и каждай хорош на свой лад.
– О! Хвала Лакшми, я не ошибся! Ты, видно, отличный музыкант и поэт!
– На одном из своих инструментов я и в самом деле играю неплохо, - подтвердил Конан.
– Тогда ты непременно должен явиться вечером во дворец превосходнейшей нашей раджассы, светоча мира, и доказать свое искусство в состязании с придворным певцом Те Рангом и славным Сапхарой, поэтом из Камбуи.
– Нынче я не в голосе, - сказал Конан. - И утомлен тяготами долгого пути в ваш великолепный город.
– Но победителю в состязании положена награда, сын мой, - вкрадчиво произнес сан-па.
От награды киммериец не отказался бы - в карманах у него гулял ветер. Хмыкнув, он бросил взгляд на резные дворцовые башенки и спросил:
– А велика ли та награда, почтенный? И какова она?
– Разная, сын мой, разная. Одних раджасса оделяет золотом и красными рубинами, богатой одеждой, быстрыми лошадьми или домом с фруктовой рощей, других же… - старец помолчал, затем тонко усмехнулся: - Других же она удостаивает самых сокровенных милостей. Если ищущий их молод и хорош собой… вроде тебя… - он огладил длинную бородку и многозначительно протянул: - Мда… молод и хорош собой… и выглядит львом среди стада коз…
Конан почувствовал, как у бока его зашевелилась Ния, и, скосив глаза, посмотрел на лицо девочки. Похоже, намек на сокровенные милости раджассы ее не осчастливил.
– А скажи, отец мой, - произнес киммериец, - сама раджасса молода? И хороша ли собой? Есть ли там за что бренчать на ситаре?
– О! Нашей Благоухающей Ночной Лилии минуло двадцать весен, и она прекрасна, как нефритовый сосуд с цветком мака и двумя черными тюльпанами. Цветы эти - суть ее алые губы и сияющие глаза, а сосуд… ну, ты понимашь… все остальное.
Интерес Конана возрастал с каждым мгновением. Похоже, тут удалось бы заработать не только камни и звонкую монету, но и кое-что еще! Уже месяц - с тех пор, как был покинут Пунт - он не касался женщины; слишком долгое воздержание для исполина, полного сил молодости.
Запустив в густые волосы пятерню, Конан задумчиво поинтересовался:
– Скажи-ка, отец мой, нет ли в окрестностях вашего славного города дракона? Либо демона? Либо злобного чародея? Либо, на худой конец, заносчивых соседей, которым было бы не худо пустить кровь?
Старец отшатнулся, испуганно замахал веером:
– Что ты, чужеземец! Лакшми и Асура хранят нас от всякого зла! И к чему тебе демоны и драконы?
– Ну, я мог бы попытаться заслужить награду таким путем… сокровенные милости раджассы, я имею в виду…
– Лучше приходи и пой, - сказал сан-па. - Ни драконов, ни демонов у нас нет.
– Ладно, - согласился Конан. - Только петь я могу лишь на своем языке, и моей маленькой рабыне, - тут он подтолкнул вперед Нию, - придется все переводить, и слова, и музыку. К счастью, она уттарийка, и обладает голосом звонким и приятным.
Старик покачал головой и колокольцы на его шляпе мелодично зазвенели.
– Переводить слова - это я понимаю, - вымолвил он. - Но музыку?
– У меня и слова, и музыка - киммерийские, - сообщил Конан. - И то, и другое нуждается в переводе, клянусь Кромом!
– Ну, что ж… В конце концов, главное - не музыка и слова, а мудрость, что содержится в них, - сказап старец, протягивая руку к одному из своих служителей. Тот не медля вложил в ладонь сан-па нечто увесистое, приятно позванивающее. - Приходи вечером во дворец, странник, но до того… - старик оглядел могучую фигуру Конана, облаченного в иранистанские шаровары и потертую кожаную безрукавку, - до того смени одежду и навести цирюльника. Без этого, боюсь, не видать тебе милостей раджассы, будь ты хоть три раза победителем.
И он сунул Конану тяжелый кошелек. Киммериец с удивлением уставился на старика - в редких местах ему предлагали золото и серебро добровольно, без приставленного к горлу ножа. Наконец, справившись с изумлением, он поклонился.
– Скажи свое почтенное имя, чтобы я знал, кого благодарить, отец мой.
– Меня, ничтожного, зовут Вадрапала Те Ка Хонгай, что значит: Орел, Парящий над Горными Вершинами, - произнес сан-па. - А ты, славный странник? Как прозывают тебя?
– Конан из Киммерии, - ответствовал странник, думая, что для этого седого орла время полетов над горными вершинами давно миновало. Но имя дают человеку один раз и на всю жизнь, так что старый орел все равно остается орлом - даже когда сила его ушла, обратившись в мудрость и доброту.
– Я приду вечером, - сказал Конан и, снова поклонившись, широкими шагами направился к ближайшей улице, что вела на торговую площадь, к цирюльникам и продавцам дорогой одежды. Ния вприпрыжку бежала за ним, и личико ее то хмурилось, то вдруг расцветало улыбкой - смотря потому, думала ли она о сокровенных милостях раджассы, коих мог удостоиться ее хозяин, или же о том, что ей предстоит выступать перед самой владычицей Прадешхана и ее вельможами. Но, говоря по правде, улыбка на лукавой рожице Нии То Камы появлялась чаще, чем грусть и тоска.

***
Великий Кром, одаривший Конана телесной мощью, отвагой, предприимчивостью и мужественной внешностью, повергающей в трепет женские сердца, не даровал ему голос. То есть голос, конечно, у Конана был, но такой, каким пристало отдавать команды на поле брани и поносить врага, а не заливаться трелями в покоях владык, не распевать нежные серенады под тихий звон ситара. Но Конан пел - пел песни пиратов и наемников, ревел их в тавернах и на ристалищах, оглашал грозным рыком палубы разбойничьих галер, выкрикивал вперемешку с руганью на десяти языках. От голоса его гнулись мачты, и боевые кони в ужасе оседали на задние ноги; ну, а если в кабаке было молодое вино, то оно скисало прямо в бочках.
Однако, ступив на кедровые доски лестницы, что вела во дворец прадешханской раджассы, где намечалось соревнование поэтов и певцов, он не был смущен. Он выглядел величественно и грозно - высокий синеглазый исполин в голубом роскошном саранге, расшитом серебряными драконами; какая женщина могла устоять перед ним? Он не сомневался, что ни Те Ранг, придворный певец, ни Сапхара, поэт из Кабуи, не споют лучше него тех песен, коими принято услаждать женщин в темноте спальни.
И потому, шагая по тиковому полу террасы, по сандаловому паркету ближних покоев, по звездчатым плашкам красного дерева, что устилали нижний зал, киммериец был спокоен и уверен в себе. Большой мешок с ситаром и секирой висел за его спиной, волосы были тщательно расчесаны и убраны под шелковую сеточку, и Ния, очаровательная в новом саранге цвета спелого абрикоса, с сияющими глазами следовала за ним по пятам. У лестницы, что вела из нижнего зала наверх, в чертог под куполом центральной дворцовой башни, их ждал почтенный Вадрапала.
Старик с одобрением покосился на Нию, потом оглядел пышный наряд ее господина и произнес:
– Ты пришел сюда в пристойных одеждах, чужестранец.
– Твоими щедротами, отец мой, - поклонился Конан, ощущая приятную тяжесть кошелька, спрятанного в поясе.
– Не стоит вспоминать о таком маленьком одолжении. Мое сердце радуется, что ты пришел сюда в красивом саранге и пришел не один - затем, чтобы поделиться мудростью запада, обогатившись заодно мудростью востока. Это великое счастье, сын мой! Ибо самое драгоценное в нас - душа, а что, кроме умной беседы и состязания мудрых и искусных, может возвеселить ее?
Многие вещи, подумал Конан. Вино, девушки и глотка врага под твоим клинком… А также - сокровенные милости раджассы, Благоухающей Ночной Лилии… Но все эти удовольствия вряд ли были доступны старцу Вадрапале, который продолжал свою речь:
– У нас говорят так, сын мой: если ты думаешь, что имеешь близких, ты ошибаешься; если ты думаешь, что владеешь богатством, ты вновь ошибаешься; у тебя есть только твоя душа… Прими же сию мудрость, странник, в дар от меня, и поделись каким-нибудь речением своего народа.
Конан усмехнулся. Нечто подобное насчет богатства и близких говорил ему в детстве отец, киммерийский оружейник, но там речь шла не о душе.
– У нас, в северных землях, говорят так: если ты думаешь, что имеешь семью, богатство, бога и душу, ты ошибаешься; у тебя есть только твой меч.
– Жестокие слова, - произнес Вадрапала, - жестокие, но - увы! - справедливые. Просто для одних меч и душа - нечто единое, а для других единое - душа и книга, душа и ситар, душа и корабль, бороздящий океанские просторы.
– Каждый из нас выбирает свои пути в жизни, почтенный сан-па.
– Воистину так, сын мой, воистину так. Нет двух одинаковых камешков на морском берегу, нет двух одинаковых листьев в древесной кроне и нет двух одинаковых людей в толпе. Все различны, милостью могучего Асуры и любвеобильной Лакшми…
Так, в мудрой беседе, они одолели лестницу и вошли в верхний зал под куполом, озаренный множеством светильников. Была эта комната просторной, круглой, убранной тяжелыми кхитайскими шелками и легкими газовыми тканями Вендии. Пол устилали ковры, посередине стоял низкий, но массивный стол из железного дерева, со столешницей, искусно выложеной по краям перламутром. По одну сторону стола имелось небольшое возвышение о пяти ступеньках, тоже покрытое ковром небесного цвета, на котором лежала плоская подушка и стояла ширма. По другую сторону стола, у стен покоя, сидели, скрестив ноги, придворные в богатых сарангах. На плечах женщин искрились шарфы из тончайшего шелка, руки мужчин мерно раскачивали веера. У широких проемов, что вели на балкон, курились ароматным дымком жаровни, распространяя приятный запах сандала.
Певцы располагались у стола, и было их двое. Теперь понятно, решил Конан, почему сан-па так настойчиво приглашал чужеземца - нужен был третий. Что за состязание вдвоем? Втроем совсем другое дело.
Придворный поэт Те Ранг был мужчиной средних лет, довольно хилым даже по уттарийским меркам, с козлиной бородкой и слегка кривоватыми ногами. Он облачился в одеяние цвета слоновой кости, подпоясанное алым поясом. Руки Козлобородого были тонки, но ситар он держал уверенно и выглядел достойным соперником - если не на поле боя, то на этом певческом состязании.
Сапхара из Камбуи, молодой человек с бледным и печальным лицом, казался отрешенным от всего земного. Похоже, его терзало некое тайное желание, не дававшее покоя; его длинные тонкие пальцы беспрерывно гладили ситар, в глазах застыла неизбывная тоска.
Впрочем, он тут же оживился, когда властительная раджасса возникла из-за ширмы. Говоря начистоту, он буквально пожирал ее глазами, и Конан, ведавший немало о человеческих страстях, понял, из-за чего печальный Сапхара пустился в путь из Камбуи в Прадешхан.
И в самом деле, раджасса была прелестна! Губы - алый мак, глаза - черные тюльпаны, щеки - розовые лепестки шиповника, шея - нежней белой лилии. Все, как обещал старый Вадрапала! И надо сказать, он не преувеличил.
Конан, уже сидевший на своем месте у стола, мельком посмотрел на свою юную невольницу, устроившуюся рядом с ситаром на коленях. Она тоже не могла отвести глаз от Оми Тана Арьяды, и читались в ее взоре не ревность, не зависть, но восторг и откровенное благоговение. Да, прадешханская владычица умела покорять сердца!
Она села на подушку, скрестив ноги, и Конан непроизвольно сглотнул слюну. Саранг молодой раджассы имел разрезы по бокам, и теперь все могли любоваться великолепием ее бедер, и стройных голеней, и круглых колен, и тонких изящных лодыжек. Груди же ее, туманно просвечивающие под легкой тканью, были небольшими, но упругими и совершенной формы - два золотистых плода, прикрытых кисеей. Стан раджассы напоминал пальму, плечи казались изваянными из хрупкого солнечного нефрита, гибкие руки манили сладостью объятий, а живот был словно жемчужная раковина. Да, ради такой жженщины стоило скрестить мечи на арене, а уж спеть песню-другую - тем более!
Глаза Оми Тана Арьяды нашли зрачки Конана, слегка расширились и больше не отрывались от них. Внезапно киммерийцу почудилось, что он уже победил, хотя состязание еще не началось. Негромкий голос Вадрапалы напомнил ему об этом. Из почтения к гостю сан-па произнес речь сперва на туранском, затем с губ его полились мелодичные звуки уттарийского.
Условия тао-ли-ма были просты: раджасса объявляла тему, поэты импровизировали и пели, подыгрывая на ситарах; победитель отмечался золотым кольцом. Так шло круг за кругом, причем соревнующиеся по своему усмотрению могли и пропустить один из кругов, теряя при этом шанс заработать кольцо. Завершался же поэтический турнир состязанием на мощь голосов - каждому певцу предлагалось расколоть фарфоровую вазу, на прикасаясь к ней руками или иной частью тела.
Козлобородый и Печальный сидели в полной боевой готовности с ситарами в руках. Конан, дослушав речь Вадрапалы, взял у своей невольницы инструмент и тоже пристроил его на колене. Его пальцы стиснули гриф с такой силой, что тот, казалось, сейчас треснет; синие глаза не отрывались от прелестных очей раджассы. Играть на ситаре он, разумеется, не умел, но видел не раз, как это делает Ния и полагал, что сумеет ущипнуть нужную струну в нужном месте.
Внезапно раджасса заговорила. Ах, какой у нее был голос! Музыка сфер! Трель соловья на рассвете! Заслушавшись, Конан склонил голову и не сразу сообразил, что Оми Тана Арьяда обращается к нему.
– Интересуется насчет меня, - прошелестел у него над ухом Рана Риорда.
Дальнейшие уточнения - на туранском - последовали от старца Вадрапалы. Раджасса спрашивала, почему северный гость не достает из мешка второй инструмент.
– В мешке мой собственный ситар, вещь великой ценности, - ответствовал Конан. - Но я сыграю и на нем, если эти шесть струн и пара деревяшек не принесут мне победы, - он хлопнул ладонью по гулкому корпусу инструмента, лежавшего на его коленях.
Выслушав перевод и милостиво кивнув, раджасса объявила условия первого круга. Поэтам предлагалось спеть о себе - лучшая из тем, какую только могли представить искусники струны и слова. Первым, под негромкий рокот ситара, начал Те Ранг:
– Я не рожден для поля битвы, - протяжным и приятным голосом пропел он, и киммериец, прислушиваясь к хриплому шепоту своего незримого переводчика, иронически ухмыльнулся. Не рожден, это точно, мелькнуло у него в голове, пока глаза изучали щуплую фигуру Козлобородого.
Я не рожден для поля битвы,
Для струн ситара я рожден,
И череда аккордов слитных
Звучит под пальцами как стон…
Те Ранг закончил и поклонился раджассе. Печальный Сапхара вступил без промедления; его мелодия показалась Конану более живой, голос же был звонким и молодым:
Я - гончий пес,
Пока я жив,
Все мчусь куда-то,
Куда, скажи?
Я - сокол быстрый,
Кружусь над полем,
Ищу чего-то,
Чего, скажи?
В этом месте Сапхара выразительно посмотрел на раджассу, но все было ясно без слов. Конан вновь усмехнулся. Нет, этому соколу не долететь до прекрасной луны!
Оми Тана Арьяда осталась, тем не менее, довольной. Когда гость с севера помахал рукой - в знак того, что пропускает первый круг - она без колебаний вручила кольцо Сапхаре. Придворные, сидевшие у стен, сопроводили это решение одобрительным гулом.
Следующая тема касалась божественных предметов - обращение к богам, молитва, в которой говорилось бы о бренности земного, о тщете сущего, о печалях мира. Выслушав славословия, расточаемые Те Рангом великому Асуре, и песнь камбуйца, где через слово упоминались несчастная любовь, разбитое сердце и благая владычица Лакшми, Конан решил вступить в игру. С божественным у него не было проблем, ибо каждый мальчишка в Киммерии знал вполне подходящую на сей счет детскую песенку:
Над горами грянул гром,
Значит, гневается Кром!
Печень вырежу врагу,
Есть не стану, сберегу,
И в заснеженном лесу
Крому в жертву принесу!
Конан и отбарабанил ее под грозный рокот басовой струны, повергнув присутствующих в изумление - если не красотой своего голоса, то его мощью. Затем ситар взяла Ния То Кама. Грубый язык киммерийцев был ей неведом, и она понятия не имела, о чем пел хозяин. Но стоило ли сожалеть об этом? Со своей задачей она справилась блестяще:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22