А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Ах как трудно. Тяжесть собственной
нерешительности, неспособность глядеть вдаль и вширь подавляла
Спринглторпа. И когда наконец оттуда, с неразличимого во тьме и туманах
"Эльпидифороса", донеслись желанные слова, он почувствовал себя легко.
Легко? Нет. Невесомо. Больше он ничего не мог сделать, ни на что не мог
повлиять, все покатилось как лавина, а он, покачиваясь, повис над ней как
некий символ, мишень, в которую били молнии запоздалых страстей, били
жестоко и болезненно для него самого, но нечувствительно для дела. Пусть!
Пусть бьют!
Он с честью выдержал неведомую для него процедуру заявления для
печати с передачей по телевидению. Отец Фергус постарался па славу: не
меньше сотни журналистов и телеоператоров кишело на борту американского
самолета, в салоне которого прямо па аэродроме Линкенни состоялась
пресс-конференция. Полуослепленный, полуошпаренный ярким светом юпитеров,
Спринглторп прочитал правительственное сообщение. Он знал его наизусть и
ни разу не сбился:
"Отдавая себе полностью отчет в том, что предпринятая акция может
вызвать обвинения в нарушении природного равновесия в бассейне
западноевропейской котловины Атлантического океана, мы самым энергичным
образом подчеркиваем, что стремимся как раз к обратному. Ибо неотвратимо
надвигающееся исчезновение нашего острова означает гораздо большее
нарушение этого равновесия, чем попытка хотя бы частично сохранить
территорию, принадлежащую нашему народу".
На следующий день пошли протесты. Первым пришел протест Японии:
"Глубоко и искренно принимая к сердцу трагедию нации, лишающейся
собственной земли, правительство и народ Японии не могут одобрить
действий, способных привести к неконтролируемому радиоактивному заражению
вод Мирового океана".
- Чушь! - неистовствовал в радиотелефоне голос Левковича. - Я же вам
говорил: весь уран, который мы ухлопали па это дело, извлечен из морской
воды. Что мы, дети, что ли? Если на то пошло, попади он в воду весь
целиком - так равновесие только восстановится. Почему вы не сказали об
этом в заявлении?
- Забыли, - ответил Спринглторп.
- Забыли! Публикуйте разъяснение. Езжайте на сессию ООН, делайте что
хотите, но чтобы с этим было все ясно! Вы поняли?
Ехать в штаб-квартиру ООН, эвакуированную в Виннипег, так или иначе
Спринглторпу предстояло в ближайшие дни. Международный штаб "впредь до
получения разъяснений" приостановил финансирование технических операций.
"Ходят слухи, что группа стран готовит проект резолюции с осуждением
проводимой акции", - сообщил О'Брайд.
- Поеду и выступлю, - сказал Спринглторп Левковичу. - Как у вас дела?
- Пока работают три точки: первая, вторая и пятая. Суточный выход -
около ста тератонн, но это только начало. Разгуляется.
Через два дня загудело в четвертой, затем в седьмой и восьмой точках.
Потом заработали двенадцатое и тринадцатое жерла. Восемь вулканов бушевали
на океанском дне.
- Нам и так почти хватит! - доносилось по радиотелефону. - Еще бы
парочку: третью да десятую. И довольно будет. Запас остался, мы бомбим
десятую. День-два - и прорвет. Не может быть, чтобы не прорвало. Зрелище!
Приезжайте посмотреть.
Десятую прорвало три дня назад. Да как прорвало! В три дня гигантская
гора поднялась на всю четырехкилометровую толщу океанских вод и выбросила
над поверхностью свой грозный султан.
"Эльпидифорос" крейсировал теперь вдоль фронта вулканов. Еще два из
них - второй и пятый - приподнялись над океаном. А десятый высился уже
почти на полкилометра.
Дебаты в ООН были назначены на послезавтра, и Спринглторп решил, что
перед этим должен увидеть своими глазами все, что происходит в море. И вот
он стоял и смотрел, сжимая руками стальной поручень, идущий вдоль борта
танкера. Смотрел и пытался себе представить, что происходит там, в ужасной
тьме океанских глубин: бешеное кипение воды, огромные тускло-багровые
комья, витающие на струях пара, тягучее клокотание громоздящейся грязи.
- Суточный суммарный выход по всем точкам - две тысячи сто тератонн.
Мы рассчитывали на две семьсот, но при этом закладывали двадцатипроцентный
запас. Так что по делу сейчас - как раз! - кричал ему в ухо Левкович.
Каких чудовищ пришлось выпустить из недр, каких чудовищ! Сквозь
пелену дыма тусклым красным кружочком светило солнце. С неба свешивались
длинные серые струи. Нечем было дышать.
- Смотрите! Такой была Земля миллиард лет тому назад! - не унимался
Левкович.
- А это кончится? - пролепетал Спринглторп. - Вдруг и это не
кончится. Вдруг все это...
- Кончится! - кричал Левкович. - Вот выдавит очажок - и кончится. Еще
три недельки - и будет тишь да гладь!
- Господин президент, мсье академик, - торжественно заявил капитан
Хараламбос, отмывшийся в очередной раз. - Мне, капитану корабля, по
морским законам принадлежит право назвать вновь родившуюся сушу. Я намерен
воспользоваться этим правом, но поскольку ее создателем являетесь вы, мсье
академик, то прошу вас, нет ли у вас пожеланий?
- Ах вот как! Ну хорошо. Не откажусь. Я хочу, чтобы хребет именовался
хребтом Геофизики. Вот так. А горы можете называть как вам угодно. Они
меня не интересуют.
- Решено, - кивнул Хараламбос. - Весь хребет нарекается отныне
хребтом Геофизики. А эта гора да именуется Гефестион Бореалис. Я сообщу
сейчас об этом по флотилии.
Да, вслед за "Эльпидифоросом", не отходя от него на миг, следовал
целый флот. Два крейсера, два эсминца, вдали на горизонте - авианосец,
несколько подводных лодок в походном положении - только рубки торчат из
воды. Военные суда под вымпелами и флагами, ороговевшими от давней боевой
славы, с достоинством выполняли приказы своих адмиралтейств: помех не
чинить, выражать неодобрение своих правительств одним своим молчаливым
присутствием, ощеренностью вооружения. Баркарис был в восторге от такого
эскорта. "У нас на борту президент республики. Надо им объявить. Пусть
салютуют", - кичливо заявил он, едва только Спринглторп ступил на палубу
танкера.
- Я вас прошу, не нужно, - попросил Спринглторп.
- Президент здесь неофициально, - нашелся Дэд Борроумли.
- Как хотите, суперкарго, - пожал плечами разочарованный Хараламбос.
- Но учтите: это против правил. И от этого баклажана вы все равно не
спрячетесь.
"Этим баклажаном" он именовал пришедший сюда два дня тому назад
теплоход "Авзония". Теплоход был битком набит журналистами,
фотокорреспондентами и неуемной публикой, собравшейся со всей Европы. На
полубаке "Авзонии" красовался транспарант: "ПОДАВИТЕСЬ ВЫ СВОИМИ
БОМБАМИ!", на полуюте реяло светящееся полотнище: "ХЭЙЯ, ХЭЙЯ, МОЛОДЦЫ!"
По нескольку раз в день на теплоходе вспыхивали шумные сражения между
полубаком и полуютом. С воплями, хлопаньем петард и метанием гранат со
слезоточивым газом. "Авзония" шныряла короткими галсами по всей флотилии,
старалась прижаться поближе к "Эльпидифоросу". Стоило кому-нибудь
появиться на палубе танкера, на "Авзонии" начиналось неистовство.
Ослепительно мигали фотовспышки, десятки радиомегафонов наперебой славили,
проклинали, сулили бешеные деньги за интервью и просто разражались
дурацкой какофонией. Прошлой ночью кто-то метнул оттуда на "Эльпидифорос"
зажигательную шашку. Хараламбос озлился, и теперь, едва "Авзония" ложилась
на сближение, он включал вдоль всего борта противопожарные водометы и
недвусмысленно наводил их на "баклажан". Подействовало. "Авзония" стала
держаться в стороне.
Прибытие Спринглторпа, конечно, не ускользнуло от глаз авзонцев.
Теплоход все же не рискнул приблизиться, но вот уже второй час подряд
исходил неистовым, ни па миг не умолкающим криком.
- Через месяц остров войдет в контакт с горной цепью, - продолжал
Левкович. - Это если скорость движения не изменится. У нас тут нет
единства взглядов. Я считаю, что скорость начнут убывать недели через две.
Внезапно желтоватую колонну пара на горизонте развалил на две части
стремительно вздымающийся черный фонтан. Он рос, рос, и вот верхушка его
сломалась, словно ткнулась в невидимый потолок, и стала распространяться в
стороны, ниспадая по клубящемуся ободу трепещущей черной вуалью. Вокруг
фонтана один за другим явились на небе белые, концентрические круги, и
Спринглторп увидел: к кораблю несется яркая серебряная полоса.
- Ложись! - отчаянно крикнуло ему в уши. Танкер стал стремительно
разворачиваться, все вокруг попАдали на палубу - он еще успел удивиться
этому, - как вдруг воздух дрогнул, опора под ногами исчезла, его ударило
со всех сторон, но резче всего в спину и затылок, и он мешком сполз вниз
вдоль чего-то твердого. Не было грохота, не было, но в ушах осталось
что-то нечеловеческое, всеподавляющее. В носоглотке освободилось, он
непроизвольно поднес руку к лицу и изумился, увидя, как легко и обильно
бежит по ней алая кровь.
Перед глазами что-то замелькало, он словно взлетел. С отвращением,
нежеланием, страхом. "Не хочу, - сказал он. - Не хочу". Но язык не
послушался, губы не подчинились, и он стал жевать это слово, выплевывать
изо рта. Оно не выходило, не отклеивалось, а перед глазами мелькали
какие-то бессмысленные, бессвязные картинки: небо, черный фонтан, трап,
люк, поручни, потолочные плафоны, дверь с красным крестом. Он понял, что
этого не надо видеть, и покорно закрыл глаза.
Когда он их открыл, то увидел солнечный свет и лицо Памелы Дэвисон.
Милое лицо, губы, глаза, брови и рыжеватые, словно искрящиеся волосы.
- Памела, вы? Как вы здесь очутились? - спросил он и не услышал
собственного голоса.
- Здравствуйте, капитан.
- Я ничего не слышу, - пожаловался он. - Здорово меня трахнуло.
Танкер в порядке?
- Да, - ответила Памела. - Все в порядке, капитан.
- Я оглушен или ранен?
- Нет-нет, но врачи говорят: вам нужен абсолютный покой. Еще
несколько дней. Врачи? Откуда здесь, на танкере, врачи?
- Где мы?
- Мы с вами в Тулузе. В госпитале.
- Давно?
- Несколько дней. Дней? А как же тая?
- Остров остановился?
- Останавливается. Там сейчас никого нет. Очень сильные сотрясения.
Но он больше не тонет. Пока вместо вас Ангус. Он в Париже.
Как немного он может сказать, и как много нужно сказать! Нельзя...
чтобы там никого не было! Неужели они не понимают? Он долго лежал
неподвижно и, ворочая слова, думал, как сказать, чтобы Памела и все
поняли.
- Там подснежники цветут?
- Наверное, цветут, капитан.
- Видишь? Они там. Никуда не ушли. И мы должны так же. Кто-то должен.
Кто-то должен там быть все время. Просто жить. Как подснежники. Понимаешь?
Она кивнула, и сердце его задохнулось от благодарности. Он попытался
поднять руку и погладить ее волосы.
- Я буду там жить. Ты поедешь со мной?
- Да, - ответила она. - Да.
- Как же вы так? - укоризненно сказал он. - Не сообразили.
- Отдыхайте, капитан. Отдыхайте. Вам надо отдохнуть.
- Не хочу, - сказал он. Слово выговорилось. Оно все время давило на
него, и вот наконец он совладал с ним. Словно тяжесть великую сбросил с
плеч.
- Спите. Вам надо спать. Чтобы окрепнуть.
- Хорошо, - сказал он и послушно закрыл глаза. И оказался на
зеленом-зеленом лугу, на влажной весенней траве. Кругом цвели подснежники.
Земля под ногами подрагивала тревожными ритмичными толчками. Он с ужасом
ощутил это. Значит, ничто не кончилось! Значит, все продолжается! И вдруг
он понял, что надо делать. Он опустился на колени и стал гладить, гладить
землю ладонями, успокаивая, уговаривая, как когда-то маленького Джонни,
когда тот, плача, сучил ножками в своей кроватке. Кто-то стоял рядом.
Спринглторп поднял глаза и увидел, что это Джонни. Ну вот, наконец-то! Он
же знал, он же знал, что Джонни тогда не погиб. Мотоцикл переломило - это
было, было. Но все остальное - это неправда. Просто мальчику стало стыдно,
так стыдно, и он убежал. И долго прятался. "Почему ты прятался, Джонни?
Хорошо, хоть мать знала, где ты и как ты. Помоги мне, сынок, делай, как я.
Гладь землю, гладь. Она успокоится, она уже успокаивается - видишь? И все
будет хорошо".

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13