А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

О, у них может быть шесть ног, три руки и антенна на лбу, – он улыбнулся, – как у известных нам насекомых. Но они не имеют существенных отличий от того, что мы знаем.
Он поднял палец, будто упрекая ученика, не выучившего урок.
– Но возводить в абсолют наши собственные ограничения и серьезно верить, будто эволюция во всей Вселенной должна по какой-то причине развиваться только в том направлении, которое существует здесь, – это, мягко говоря… – он пожал плечами и улыбнулся, – достойно туземцев с какого-нибудь острова. Это крайне провинциально. Жизнь принимает такие формы, какие ей нужны, например, чудовища в пятнадцать метров высотой, с громадной шеей и в несколько тонн весом – его называли динозавром. Когда условия меняются и динозавры больше невозможны, – они исчезают. А жизнь существует дальше в новой форме. В любой нужной форме. – Он напустил на себя торжественный вид. – Истина – то, что я говорю. Именно так и произошло. Коробочки прибыли, дрейфуя, на нашу планету, как и на другие, и они исполняют и будут исполнять впредь свою простую и естественную функцию – выжить на этой планете. Они реализуют заложенную в них эволюцией способность к адаптации и копированию жизни, для которой подходит эта планета.
Я не знал, что нам даст задержка. Но мне очень хотелось растянуть эту беседу как можно дольше – воля к выживанию, подумал я и улыбнулся.
– Это все псевдонаучная болтовня, – презрительно бросил я. – Дешевое теоретизирование. Ведь как – как они могут это делать? И как бы там ни было, вы-то откуда знаете? Что вам известно о других планетах и формах жизни? – Я говорил ехидно, задиристо, издевательским тоном и ощутил, как плечи у Бекки задрожали под моей рукой.
Он не обиделся.
– Мы знаем, – спокойно ответил Бадлонг. – Есть что-то такое… нет, не память… я не могу это назвать ни одним земным словом. Но у этой формы жизни есть, конечно, знание – и оно остается. Я такой же, как был, во всех отношениях, вплоть до шрама на ноге, который у меня был с детства, я тот же Бернард Бадлонг. Но то, другое знание теперь тоже во мне. Оно остается, и потому я знаю. Мы все знаем…
Какое-то время он сидел, глядя прямо перед собой, потом поднял глаза на нас.
– Что касается того, как это происходит, как они делают свое дело... – он улыбнулся. – Вот что, доктор Беннелл, подумайте, как мало мы знаем о нашей юной небольшой планете Земля. Мы же едва слезли с деревьев; мы еще дикари!
Каких-то двести лет назад вы, врачи, ничего не знали о кровообращении. Вы считали, что кровь – неподвижная жидкость, которая заполняет тело, как вода сосуд. А я помню время, когда никто и понятия не имел о существовании мозговых волн. Подумайте об этом, доктор! Мозговые волны, настоящее электрическое излучение мозга, которое имеет своеобразную, легко определяемую картину, оно проникает из черепной коробки наружу, там улавливается, усиливается и отображается графически, как на экране осциллографа. Может, вы эпилептик, хотя бы потенциальный? Снимок ваших мозговых волн мгновенно даст ответ на этот вопрос – вы это очень хорошо знаете, вы же врач. А ведь мозговые волны существовали всегда – их не изобрели, их только открыли. Люди всегда имели их, как они всегда имели отпечатки пальцев, – и Авраам Линкольн, и Понтий Пилат, и кроманьонский человек. Мы только не знали этого, вот и все.
Он вздохнул и продолжал.
– Есть множество вещей, о которых мы и сейчас не знаем и даже не подозреваем о них. Не только мозг, а все тело, каждая его клетка дает излучения столько же индивидуальные, как и отпечатки пальцев. Это вы знаете, доктор? – Он улыбнулся. – Хорошо, верите ли вы, что совершенно невидимые, неощутимые волны могут выходить из помещения, безмолвно двигаться сквозь космическое пространство, улавливаться и затем точно воспроизводить каждое слово, звук и оттенок тона, которые вы слышите в этом помещении? Шепот, ноту на фортепиано, звон гитарной струны? Ваш дед никогда не поверил бы в такую немыслимую вещь, а вы верите – верите в радио, вы даже верите в телевидение.
Он кивнул:
– Да, доктор Беннелл, ваше тело, как и вся живая материя, содержит сложнейшую картину, которая представляет собою первооснову клеточной жизни. Она складывается из множества электрических силовых линий, сводящих воедино атомы, из которых вы состоите. Это картина, бесконечно более сложная и совершенная, чем любая фотокопия строения вашего тела на атомном уровне в данный момент, картина, которая изменяется с каждым вашим вздохом; каждую секунду в вашем теле происходят бесконечно малые изменения. И именно во сне эти изменения минимальны, поэтому во время сна картину эту можно снимать с вас, передавать, как электрический заряд, от одного тела к другому.
Он снова кивнул.
– Итак, это возможно, доктор Беннелл, и достаточно несложно; эту путаницу электрических силовых линий, которые связывают каждый атом вашего тела, составляя из них каждую клетку, можно понемногу переснимать. А затем, поскольку все типы атомов во Вселенной тождественны – это кирпичики, из которых складывается мироздание, – происходит точнейшее дублирование, атом за атомом, молекула за молекулой, клетка за клеткой, вплоть до мельчайшей царапины или волоска на запястье. А что происходит с оригиналом? Атомы, из которых вы когда-то состояли, теперь неподвижны они ничто, кучка серого пуха. Такое может произойти, действительно происходит, и, как вам известно, уже произошло; однако вы не признаете этого факта. – Он какое-то время всматривался в меня, затем улыбнулся. – Но, возможно, я ошибаюсь, кажется, вы уже признали.
Наступила тишина; все четверо неподвижно наблюдали за Бекки и мною. Он был прав, я верил ему. Я знал, что это правда, хотя трудно было и не хотелось верить, и меня охватывали беспомощность и тоска. Я ощущал кончиками пальцев, совершенно реально жгучую потребность что-то делать и сидел, сжимая и разжимая кулаки. Вдруг бессознательно, безо всякой причины, просто из потребности действовать, делать что-то я протянул руку назад, схватил шнурок от жалюзи и дернул за него. Жалюзи подскочили вверх, загрохотав пулеметной очередью, дневной свет ворвался в комнату, и я повернулся к окну, чтобы присмотреться к толпе покупателей, к магазинам, машинам, к такой обыкновенной картине внизу.
Четверо в комнате не пошевелились – они сидели, глядя на меня. А я напрягал мозг в отчаянных поисках выхода из положения.
Мэнни раньше меня понял, что со мной происходит.
– Ты возьми и брось что-нибудь в окно, Майлз. Это привлечет внимание, люди поднимут глаза и увидят разбитое стекло. Можешь встать у окна и взывать к ним. Но никто не подойдет. – Мой взгляд упал на телефон, и Мэнни добавил: – Возьми трубку, мы тебе мешать не будем. И ты дозвонишься до телефонистки. Но она тебя ни с кем не соединит.
Бекки порывисто спрятала лицо у меня на груди и вцепилась обеими руками в мой пиджак. Держа ее в объятиях, я чувствовал, как ее плечи содрогаются в беззвучном рыдании.
– Чего же вы тогда ждете? – Кровь бросилась мне в голову. – Вы что, пытаете нас?
Мэнни покачал головой, выражая сожаление:
– Нет, Майлз. Никоим образом. У нас нет ни малейшего желания причинить вам зло. Вы же мои друзья! Или были ими. Неужели ты не видишь, Майлз? Мы ничего не собираемся делать – только ждать, а тем временем стараемся объяснить, вынудить вас понять и принять это, сделать так, чтобы для вас все прошло как можно легче. Майлз, – просто сказал он, – мы должны ждать, пока вы заснете. А заставить человека спать – невозможно.
Мэнни посмотрел на меня и тихо добавил:
– Но точно так же невозможно сопротивляться сну. Вы можете отгонять его какое-то время, но в конце концов… вам придется уснуть.
Маленький толстяк у двери, я и забыл о его существовании, вздохнул и сказал:
– Запереть их в камере – все равно уснут. К чему эти уговоры?
Мэнни неприязненно взглянул на него:
– Потому что эти люди – мои друзья. Идите домой, если хотите, мы и втроем справимся.
Толстяк только вздохнул, как я заметил, никто из них не воспринимал оскорблений, и остался на месте.
Мэнни вдруг встал, подошел к нам и посмотрел на меня с выражением сочувствия.
– Майлз, признай же это! Вы прижаты к стене, сделать ты ничего не можешь. Веди себя мужественно и разумно, разве тебе нравится видеть Бекки в таком состоянии? Мне вот никак!
Мы впились глазами друг в друга, и мне как-то не верилось в его гнев.
Тихо, ласково Мэнни сказал:
– Поговори с ней, Майлз. Убеди ее признать правду. Все будет хорошо, поверь мне. Вы совсем ничего не почувствуете. Заснете, а когда проснетесь, будете чувствовать себя точь-в-точь такими, как сейчас, только отдохнувшими. Такими вы и будете. Чему, черт побери, вы сопротивляетесь?
Выждав секунду, он отвернулся и направился к кушетке.

Глава 17

Я медленно погладил Бекки по голове, мягко и ласково, пытаясь как-то успокоить ее. Усталость разливалась по каждой клеточке моего тела; я не был изможден – мы с Бекки какое-то время еще могли держаться, но вряд ли долго. К тому же мысль о сне, о том, чтобы отбросить все заботы и просто заснуть, а потом проснуться таким же Майлзом Беннеллом – эта мысль была опасно привлекательной.
Я посмотрел на Мэнни, который сидел напротив на кушетке, глядя на нас с сочувственным ожиданием. По его глазам видно было, как он хочет, чтобы ему поверили, и мне пришло в голову, нет ли в его словах какой-то непонятной правды. Даже если это было не так, все равно я не мог спокойно ощущать, как насмерть перепуганная Бекки дрожит всем телом возле меня. Я понимал, что могу сделать для нее несколько больше, чем просто так сидеть рядом и гладить ее волосы. Я мог уговорить ее. Я мог принять правду Мэнни, поверить в нее – и своей верой убедить Бекки. Может, это и было решением, как знать.
Размышляя, я крепче обнял Бекки, продолжая перебирать ее волосы. Она не переставала дрожать; усталость овладела моими мыслями и желаниями, и я уж было поддался искушению поверить им и отдохнуть; и вдруг – волю к выживанию подавить невозможно – я понял, что мы будем, мы должны бороться.
Мы должны держаться как можно дольше, до последнего, сопротивляться и надеяться даже тогда, когда никакой надежды уже не будет. Я повернулся к Бадлонгу, пытаясь что-то вспомнить, что-то сказать, надеясь в собственных словах найти поддержку, надеясь, я и сам не знал на что.
– Как это было? – произнес я наконец будничным тоном. – Вся Санта-Мира – как это произошло?
Бадлонг охотно ответил.
– Поначалу в общем-то наобум, – мягко произнес он. – Шары, или коробочки, приплыли сюда. Это могло быть какое угодно место, но в конце концов они очутились именно на ферме Парнелла, на куче мусора, и их первыми попытками было дублирование того, что им встретилось: пустая банка, вымазанная соком когда-то свежих фруктов, сломанная деревянная ручка от топора. Это естественные потери. Они имеют место всегда, когда семена или споры попадают в непригодное для жизни место. Однако несколько других коробочек, – кстати, достаточно было бы одной, – упали, или приплыли, или были занесены ветром или любопытными людьми туда, куда следовало. А потом те, кто был заменен, помогли замениться другим, в первую очередь своим близким. Случай с Вильмой Ленц, вашей хорошей знакомой, типичен: именно ее собственный дядя подложил в подвал коробочку, которая вызвала ее превращение. И именно отец Бекки… – из вежливости он не стал договаривать. – Во всяком случае, как только произошла первая замена, случай перестал решать ход процесса. Только один человек, Чарли Бухгольц, городской контролер газовых и электрических сетей, осуществил около семидесяти замен; у него свободный вход в подвалы, и обычно его никто не сопровождает. Молочники, водопроводчики, плотники действовали в других местах. К тому же, ясное дело, коль уж кто-то в доме становился преобразованным, заменить остальных было делом скорым и несложным.
Он вздохнул с какой-то грустью.
– Безусловно, имели место накладки. Одна женщина видела, как ее сестра спит в кровати, а минуту спустя – процесс еще не завершился – еще раз заметила свою сестру, на этот раз спящей в шкафу в гостиной. Эта женщина просто сошла с ума. Некоторые, те, кто сообразил, боролись. Они сопротивлялись – трудно понять, почему – и это было… неприятно для всех.
В семьях время от времени возникали трудности с детьми: дети ведь иногда очень быстро замечают даже мельчайшие детали. Но в конечном счете все было просто и быстро. Ваша знакомая Вильма Ленц и вы, мисс Дрисколл, очень восприимчивы; большинство же даже не заметило перемен, потому что в общем-то ничего существенного и не было заметно. Ясное дело, чем больше происходит преобразований, тем быстрее идет процесс с остальными.
В его словах я увидел возможность для контратаки:
– Однако какие-то отличия есть, вы сами это сказали.
– Ничего существенного, к тому же это ненадолго.
Но я не хотел уступать, кроме того, мне кое-что пришло в голову.
– Я видел одну вещь в вашем кабинете, – медленно произнес я, припоминая. – Тогда я не обратил внимания, но сейчас вы заставили меня вспомнить это, и я припомнил, что сказала мне Вильма Ленц перед тем, как была заменена. – Все внимательно смотрели на меня. – Вы сказали мне, что работаете над какой-то статьей, проводите какое-то научное исследование, к тому же крайне важное для вас.
– Да.
Я наклонился в его сторону, глядя ему прямо в глаза; Бекки тоже подняла голову, взглянула на меня, потом на Бадлонга.
– Было одно-единственное отличие, по которому Вильма Ленц поняла, что новый Айра не ее дядя. Лишь одно. У него не было эмоций, настоящих человеческих чувств, у этого… который по всем другим признакам выглядел, говорил и вел себя, как Айра; было только воспоминание о чувствах, их имитация.
Я понизил голос:
– И у вас их нет, Бадлонг, вы только помните о них. Вы лишены настоящей радости, страха, надежды, возбуждения – всего. Вы живете в такой же серости, как грязная масса, из которой вы сделаны. – Я оскорбительно усмехнулся. – Профессор, бумаги, которые много дней лежат на столе, приобретают необычный вид. Они утрачивают свежесть, бумага сморщивается и желтеет – то ли от воздуха и влаги, то ли от чего-то еще. Но сразу можно сказать, что документы лежат так уже долгое время. Именно так и выглядели ваши бумаги: вы не прикасались к ним с того самого дня, как перестали быть Бадлонгом. Потому что вас это уже больше не волнует, не интересует; они для вас ничего не значат. Честолюбие, надежды, волнение – всего этого в вас больше нет!
Мэнни! – я повернулся к Кауфману. – «Введение в психиатрию», учебник, который ты планировал написать для колледжа. Черновик его, над которым ты работал каждую свободную минуту, где он, Мэнни? Когда ты последний раз писал или хотя бы смотрел на него?
– Что ж, Майлз, – спокойно ответил он, – значит, ты знаешь. Мы старались сделать это как можно легче для тебя, вот и все. Потому что, когда это позади, все уже не имеет значения, тебя ничто не будет волновать. Майлз, так оно и есть, – он убедительно кивнул, – и это не так уж и плохо. Амбиции, волнения, что в них хорошего? – Я видел, что он в это верит. – Или ты хочешь добавить, что будешь жалеть о заботах и неприятностях, которые исчезнут вместе с ними? Это совсем не так плохо, поверь мне. Еда такая же вкусная. Книги также интересно читать…
– Но не писать, – тихо прервал я его. – Не нужно трудиться, надеяться да и бороться, сочиняя книги. Или испытывать чувства, которыми они проникнуты. Это все исчезает, разве не так, Мэнни?
Он пожал плечами.
– Я не буду возражать тебе, Майлз. Думаю, ты хорошо разобрался во всем.
– Никаких эмоций. – Я произнес это громко, но с каким-то удивлением, обращаясь к самому себе. – Мэнни, – сказал я, потому что мне кое-что пришло в голову, – а способны ли вы любить, иметь детей?
Он быстро взглянул на меня:
– Думаю, тебе известно, что не можем, Майлз. Черт побери, – произнес он, и в его голосе послышалось что-то похожее на гнев, – вот тебе вся правда, ты сам этого хотел. Дублирование не является абсолютным. И не может быть. Это как те искусственные соединения, с которыми забавляются физики-ядерщики – нестойкие, неспособные самостоятельно поддерживать свое существование. Мы не способны долго жить, Майлз. Последние из нас умрут, – он отмахнулся, будто это не имело значения, – лет через пять, не больше.
– Да и это еще не все, – жестко добавил я. – Это касается всего живого, не только людей, но и животных, деревьев, травы, всего, что живет. Так, Мэнни?
Он криво и устало усмехнулся, потом встал, подошел к окну и показал рукой вверх. В небе был хорошо виден серп луны, серебристо-белый в дневном свете. Сейчас мимо него проплывала жиденькая тучка.
– Посмотри на Луну, Майлз, – она мертва. Ни одна крохотная частица не изменилась на ней за это время, что люди ее наблюдают. А разве тебе никогда не приходило в голову задуматься, отчего она представляет собой пустыню небытия?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19