А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Впрочем, Саша, в остальном наш бизнес не отличался от обычного сельскохозяйственного, который стал не менее криминальным, чем наш, из-за того, что посевы сократились почти до полного исчезновения. И вот я поехал налаживать бизнес на Север. Сам вызвался, братва напряглась, все крутили пальцами у виска, но помогли и отправили. Аэропорт Пулково превратился в стеклянную воронку, жители города уже который год жили под землей, как кроты. Те, кто остался на поверхности, напоминали обезьян, прыгающих в пустынном мании нашего Госпрома во время предыдущей войны.
- Газпрома? - переспросил я.
- Госпрома. Не важно, долго объяснять. Так вот, мы быстро расстреляли одного из поставщиков, который хотел потонуть поток грибов с Харькова. Ну, поменять потоки товара и выплат, конечно, тоже. Дело было сделано, но я опоздал вернуться. Подельников моих порешили местные, и связи не стало. Не с кем было возвращаться, и пришлось отсиживаться тут на дальних станциях. Пришлось жить здесь, у ленинградско-питерских. Слушая Кролика, я делал новые для себя открытия. То, Что было гордой культурной столицей, оказалось нормальным городом. И к югу от центра, от станции "Нарвской", ходили по тоннелям какие-то головорезы. Нормальный криминальный быт, куда ж без него…
Мы пришли на "Балтийскую", где уже давно и плотно сидели менты, потому раньше здесь было Управление внутренних дел метрополитена. Менты были как бы сами по себе, особо охраной они теперь не занимались, но как пробка закупоривали выход кировской бригаде к центру. На станции менты оказались небольшой, но хорошо сплоченной бандой. Выглядели они опрятно и все, будто форму, носили коричневые летные куртки на молнии. Я сказал, что мне нужен Летчик.
- Летчик? Ты откуда знаешь Летчика? - спросил меня сурово его заместитель.
На всякий случай я не стал признаваться и объяснил, что попал в беду по пути домой. Версию про то, что у меня есть весточка с родины для самого Летчика, я приберег как промежуточную. А уж о родственных связях я и вовсе не заикался. Но оказалось, только что Летчика вместе с небольшим отрядом заперли в каких-то тупиковых тоннелях враги. Летуны жили между отчаянием и желанием отбить атамана.
Сидеть в этом дальнем тоннеле можно было несколько дней. Это напоминало старый анекдот, что рассказывал мне Владимир Павлович про ловлю сбежавшей как-то на "Соколе" живности: Я борова поймал! Так веди сюда! Не идет. Так сам иди! Да он меня не пускает!
Класть половину бригады при штурме тоннеля кировские явно не хотели. Они ждали, пока у Летчика кончатся еда, вода и патроны. А подчиненные Летчика уныло переминались в своих схронах, тоннелях и технологических тупиках.
Разумное, я считаю, поведение. Как было написано в одной из книг, что я читал в заброшенной библиотеке: "Нужно достаточно долго ждать, и тогда все будет в ажуре: друзья поднимут тебя на руки, и мимо тебя проплывет дом твоего врага".
Так прошло два дня, и это ожидание было на руку только одному человеку - мне. Летуны были на грани анархии, и хоть это мне не понравилось, только благодаря этому здесь терпели чужака. У меня была всего одна рекомендация от Кролика. Да, тут его звали просто Кролик, и я только улыбнулся при мысли о том, что он сам носит имя зверушек, которых когда-то забивал. Если, конечно, именно в кроликодавстве заключалась история его прозвища. До оружия меня не допускали, видимо, выдерживая в карантине и наводя справки. Но через пару дней у меня появился еще один товарищ, приятель Кролика из контингента грибного провода, похожий на дьячка. Он подтвердил, что я хоть и москвич, но надежный товарищ, мол, кроме водки, ничего. А две рекомендации это было уже что-то. Меня спросили, что я умею, и я ответил электрику. Я наладил освещение периметра станции, меня поставили на довольствие и вернули ствол. Прошло уже несколько дней, а я ошивался среди летунов без особого дела и даже выменял на таблетки такую же кожаную куртку, что служила им всем униформой. Я поймал себя на мысли, что оттягивал встречу с отцом. Я уже проигрывал в голове, как мы обнимемся, как начнем рассказывать друг другу о жизни врозь. Тупиком было то мгновение, когда я скажу, что хорошо бы вернуться домой. Вдруг он ответит, что его дом здесь? Да только все равно в жилах у меня кипела кровь, сердце распирал адреналин. Я столько лет предчувствовал встречу с отцом и все равно никак не мог представить, что я ему скажу, когда окажется, что он тут, в этих бандитских тоннелях, навсегда. Первое, что я увидел у "Нарвской", был висевший в проеме тоннеля человек. На нем была та приметная телогрейка, которую носила братва с Кировского завода. Под трупом натекла непонятная лужица, и висел он как путевой знак, что-то вроде совмещенных: "Начало торможения первого вагона" и "Стой! Стреляют без предупреждения".
Тут бы мне, прежнему, заломить руки, начать жаловаться, зачем я, типа, посмотрел, да потом рассмотрел, шел бы и не обращал внимания. Но в тоннеле очень сложно не увидеть повешенного. Нужно очень захотеть, чтобы не увидеть повешенного, нужно себя ослепить, чтобы его не увидеть, и все равно он полезет тебе в нос, ты почуешь его по запаху у входа на галерею, или мне надо было возопить о том, что пепел всего класса стучит мне в сердце, и я не имею права отворачиваться, раз уж отправился в такое странствие. Наверное, это был мутант. А вероятнее всего, это был бандит. Бандит, который убивал людей, а вот теперь смерть изуродовала его самого. Или жизнь под землей его изувечила. И я тут такой же буду, и меня изуродуют, от этого никуда не денешься, и не надо сопротивляться, надо привыкать. Может быть, впереди у меня тоннели за тоннелями, увешенные жертвами разборок.
После этих фраз я должен был бы тяжело вздохнуть и продолжить странствие.
И я, вздохнув, пошел дальше, бормоча: "А вот хрен вам в грызло! Я ищу отца и найду его во что бы то ни стало…"
Но, положа руку на сердце, все происходящее мне нравилось меньше и меньше. Нет, я не был ангелом, но та война, которую я увидел здесь, вовсе была ни на что не похожа звериная и страшная, под девизом "Умри ты сегодня, а я завтра".
Жестокость сочеталась со странной заботой о своих. Кролик подарил мне беруши, сказав:
- Носи всегда с собой. Пригодится ведь, причем в самый неожиданный момент.
Я не понял, зачем это мне, а догадался, отчего нужно носить с собой затычки для ушей, гораздо позднее. Со слухом у меня вообще творилось что-то странное временами на меня накатывал особый психоз, мне казалось, что я слышу происходящее в дальних тоннелях, причем звуки обычны например, падение капли с потолка, шорох ящерки в породе. Это началось с того момента, когда я посетил Царицу ночи. В Москве за собой я такого не замечал. Но пока мне это не мешало, и я не паниковал, но беруши взял с благодарностью. Действительно на всякий случай. Случай представился, и раньше, чем я думал. А пока я наблюдал противостояние в шинелях, понемногу превращаясь из свидетеля в участника. В моей родной Москве все же было понятие долгосрочной выгоды - живи сам и дай жить другим. Правда, одного маньяка как-то повесили на остатках колеса обозрения, и всякий мог увидеть тело в бинокль. Ни одна нечисть его не ела, и он провисел там, пока не истлел. Но это-то было дело житейское, а тут убивали часто без всякого смысла и выгоды. Климат у них, видать, был такой.
Но я тут же остановил себя: ведь есть и другой Петербург. Петербург военных медиков со станции "Площадь Ленина", отчаянных технарей с "Техноложки", веселых торговцев с "Сенной". Они ведь тоже есть и, наверное, никуда не денутся. Меня занимало то, как летуны, да и прочий криминал, догариваются с богами. В религии все перепуталось, возникли новые причудливые культы. Я все больше держался Кролика. Кролик был вор с мистическим уклоном. Жулик и вор он был, впрочем, вполне нормальный. А вот его дружок по грибной тематике был человек особенный. Его все звали просто Хаммер. Я знал, что "хаммер" означает "молоток", но ни видом, ни характером этот человек ни на какой молоток не походил. Он все-таки меня рекомендовал здешним жителям, отчего я чувствовал себя обязанным. Ну а если честно, то потом он довольно сильно заинтересовал меня своими путаными странными речами. Этот персонаж не просто увлекался мистикой, он и похож был на какого-то сектанта, с жиденькой своей бородкой и длинными волосами, рассыпанными по плечам. Какой уж тут молоток… Благообразный вид, впрочем, не мешал ему разбойничать в тоннелях.
Мы однажды поднялись в верхний вестибюль "Нарвской", и он принялся молиться вслух, как будто в храме. Оказалось, что он молится Отцу нашему Сталину и Брату его Кагановичу. Я спросил, обводя рукой полуразрушенное помещение:
- А это вообще что?
- Это капище. Тут стоял Сталин. Ты посмотри. Он жестом гида повел рукой по кругу, и я увидел, что все изображенные здесь у стен персонажи смотрят в центр, в зияющую пустоту, на месте которой явно раньше что-то было.
- И что? Тут был Сталин?
- Ну да. Только Сталин не был. Он всегда есть. Он в своей книге так и написал: "Если люди доброй воли соберутся где-нибудь на митинг, то я буду между ними". А тут еще и место удобное, сюда приходят молиться. Приходят еще в центр. У нас там еще один памятник Сталину стоит.
- С верблюдом?
- Ну да, видишь, сам об этом знаешь. У нас есть еще место для молитв на Ржевке, но туда сложно добраться. А оттуда молитвы вернее доходят.
- Сталину?
Я перестал понимать Хаммера.
- Ну а что ж тут такого? И Ленину молились. Где-то церквей полно, а у нас это. Сталин вообще любил рабочих людей, а у нас тут пролетарские районы.
- Да человек-то был так себе.
- Много ты понимаешь! Я-то знаю, что ты просто не в теме, из дальних московских краев. Но ты это нашим верующим скажи, я погляжу, что от тебя останется. Ты вот был на "Новокузнецкой"? А на "Кропоткинской"?
- На "Кропоткинской" был только в детстве. А на "Новокузнецкой" я был, но недолго. Ничего особенного, но темно очень освещение там тусклое, а народ странный. Говорят, что станция эта очень нехорошая, да только я не знаю, в чем дело.
- Так я тебе, Саша, скажу, в этом и заключена разница между Московским метрополитеном и питерским. Они раньше оба были имени Ленина, но внутренне они совсем разные. И не верь тем, кто скажет, что вся разница в том, что у нас, в Питере, метро более глубокое, чем в Москве. Это все правда, конечно, но дело не только в глубине. Несмотря на то, что у нас все станции, как правило, глубокого заложения, мутантов у нас не меньше, и проблем из-за плывунов гораздо больше. Вон инженеры как рэкетиры нас постоянно доят, разводят на плановые и внеплановые услуги.
Хаммер пустился в рассуждения: дело, дескать, в том, что весь их метрополитен построен после Сталина, а московское метро пережило перемену идеи.
- Ты пойми, Саша, каждая из значимых исторических эпох оставляет после себя сооружения, присущие только ей одной, вдохновенно вещал он. Пирамида Ленина, сталинские барочные дворцы и высотные здания суть сооружения, привязанные к определенному стилю, немыслимому в другой эпохе. Московский метрополитен тоже мистический символ. Люди десятилетиями ездили в нем, не понимая, как они пропитываются мистикой архитектуры метрополитена, не понимая, что они начинают говорить не с попутчиками, а со статуями на станциях… По-моему, обычно на стены станций пассажиры не смотрели, у пассажиров других забот более чем достаточно. Я вот видел старые фотографические альбомы со снимками, сделанными ночью на станциях. Ночью снимали, чтобы было поменьше народу и можно сделать выдержку побольше. Но такая съемка с большой выдержкой сыграла странную шутку со зрителем на фотографиях там повсюду странные прозрачные тени, сквозь которые просвечивает мрамор колонн. Для нас остается загадкой, кто они? Но, быть может, именно эти прозрачные существа символ социалистического человека?
Я стал сомневаться в здравомыслии Хаммера. Глупости какие-то, призраки… В автомат Калашникова я верил. В электрогенераторы тоже. А вот верить в призраки мне не было никакой нужды.
- Слушай дальше, - продолжал приятель Кролика. - Ты должен помнить, что символом нового мира стало именно это транспортное сооружение, станция на пути к светлому будущему. Темнота густа, не видно света, ни вперед, ни назад нельзя ему видеть. На десятом поприще стал выход близок, на одиннадцатом: поприще пред рассветом брезжит. На двенадцатом поприще свет появился. Поспешил он, рощу из каменьев увидев: сердолик плоды приносит, гроздьями увешан, на вид приятен. Лазурит растет листвою. Плодоносит тоже, на вид забавен.
- Что это?
- Это сказание о Гильгамеше, который проходит подземным путем бога Солнца Шамаша. Ты понимаешь, что это о предчувствии выезда метропоезда из тоннеля к перрону станции? Ну, помнишь это ощущение?
- Смутно помню.
- Но еще важно и другое: в московском метро всюду следы древнейших цивилизаций. Первый из них это тема зиккурата, ступенчатой башни, которая отводилась главному сооружению страны асимметричному зиккурату-мавзолею на Красной площади. Ты помнишь, что он асимметричен?
Я ничего такого не помнил, но на всякий случай кивнул.
- Черты ступенчатой пирамиды есть и в высотных зданиях Москвы.
- Здания-то сохранились?
- Некоторые точно сохранились. За все не скажу. Так вот, сталинские высотки по форме, точь-в-точь как и зиккураты Двуречья, были опорными точками перспективы города. Такой же силуэт имеет наземный вестибюль "Динамо"…
- "Динамо", -ностальгически протянул я, вспомнив все то, что у меня было связано с этой станцией.
- А ты всматривался в барельефы и узоры станций с древней глиптикой? Это ведь парчовый узор вавилонских печатей-валиков. Если попадешь еще раз на "Новокузнецкую", то увидишь, что станцию будто прокатали гигантским валиком, фигуры там повторяются периодически из сюжета в сюжет. Ведь ты не будешь спорить, что древний тип шумерского государства это, конечно, прообраз государственного устройства СССР накануне Второй мировой войны. Парусообразные колонны станции "Кропоткинская" точно повторяют колонны в Египетском дворике находящегося радом музея. Но тут начинается самое интересное: прямоугольное пространство островных станций первой очереди это внутренность, интерьер погребальной камеры. Только к погребальной камере приделаны рельсы и открывается дорога к светлому будущему. То есть в страну мертвых! А наши гермоворота? Это вообще символ перехода из одного царства и другое, очевидно же! Но тут-то и произошел излом. Я даже скажу, когда именно это случилось, в 1943 году. Тогда у нас в армии были введены погоны и, да будет тебе известно, чуть было не ввели эполеты. Сталин сменил свой защитный френч на белый с золотом китель и стал похож на нашего последнего императора.
- Ну да, - встрял я, - а людей, которых судили до войны за русский национализм, после нее начали брать повторно с формулировкой низкопоклонство перед Западом.
Но Хаммер меня не слушал и не услышал.
- Все дело в Коминтерне! - запальчиво воскликнул он. - С исчезновением Коммунистического Интернационала исчез и старый дух метро. Свершился, так сказать, переход со станции "Комсомольская-радиальная" на станцию "Комсомольская-кольцевая". Ни одна из построенных в предвоенные годы станций не была национальной по духу. Зато "Киевская" и "Белорусская", названные так по одноименным вокзалам, то есть станции, открытые после войны, уже украшены украинским и белорусским орнаментами, панно с соответствующими сюжетами, плафонами и скульптурой. Империя как наследница прежних империй, вот что там было. А вот у нас в Питере все открылось после смерти Сталина, и оттого никакого перелома не было, у нас все проще. У нас город строгий и простой. Все, что нам осталось, это место…
Не только Хаммер, но Кролик рассказывал мне и куда более странные вещи. Рассказывал он о том, что все боятся выходить на поверхность в "Автово", потому что там живут мутанты особого рода, похожие на боевых бегемотов. Я переспросил, и Кролик настаивал на том, что они походят именно на "боевых бегемотов", беспощадных и страшных. Самое ужасное в них было то, что никто не знал их повадок, никто так и не выяснил, что нужно этим существам, которые могут довольно долго сидеть в развалинах, а потом вдруг срываются с места и несутся по улице, давя своих и чужих.
Рассказал он и о том, что недавно возникла в Питере группировка "северных ниндзя", что они обчистили Кунсткамеру и пытались драться с автоматчиками кировской бригады с помощью антикварных мечей. Ниндзя тут же выкосили, но мечи, которыми все заинтересовались, пропали бесследно. Война с кировскими разгоралась. В какой-то момент они решились на наступление. Кировские договорились с военными с секретных объектов под заводом. Военных я понимал, кировские у них были под боком и вполне предсказуемы, а летуны мешали всем. Поэтому военные, обдумав ситуацию, вошли с рабочими бригадами в альянс и пропустили кировских через свою территорию.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24