А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Эта стадия расследования никогда не нравилась Мегрэ.
И в первый раз за всю его практику ему предстояло допрашивать старую женщину.
Во дворе уголовной полиции он помог ей выйти из машины, но старуха оттолкнула его руку и с достоинством начала подниматься по ступенькам, словно ступая на церковную паперть. Мегрэ сделал знак Жанвье, чтобы тот шел следом. Все трое поднялись по главной лестнице и вошли в кабинет комиссара, где легкий ветерок раздувал занавески.
— Садитесь, пожалуйста.
Он указал старухе на кресло, но та выбрала стул, а Жанвье, который хорошо знал заведенный порядок, устроился на уголке письменного стола и взял блокнот и карандаш.
Мегрэ кашлянул, набил трубку, прошел к окну, потом вернулся и встал перед старухой, которая не сводила с него своих маленьких живых глаз.
— Прежде всего я должен объявить вам, что судебный следователь подписал ордер на ваш арест.
Он показал ордер. Старуха из вежливости взглянула на документ.
— Вы обвиняетесь в умышленном убийстве вашего хозяина, графа Армана де Сент-Илера, произошедшем в ночь со вторника на среду. Сотрудник нашей технической лаборатории только что снял с вашей правой руки парафиновый тест. Этот тест позволяет обнаружить частицы пороха и других химических веществ, въевшихся в кожу человека, который пользовался огнестрельным оружием, в особенности автоматическим пистолетом.
Мегрэ взглянул на нее, ожидая отклика, но казалось, будто это она, спокойная, на диво владеющая собой, изучает комиссара.
— Вы ничего не скажете?
— Мне нечего сказать.
— Результат теста оказался положительным, что устанавливает, без какой-либо возможной ошибки, что вы недавно пользовались огнестрельным оружием.
Она была так невозмутима, словно сидела в церкви и слушала проповедь.
— Куда вы дели оружие? Я предполагаю, что в среду утром, направляясь на набережную Орсе, вы выбросили пистолет в Сену вместе с гильзами. Предупреждаю вас: мы сделаем все необходимое, чтобы обнаружить пистолет, — водолазы обшарят дно.
Она решила молчать — и молчала. Что же до взгляда, то в нем читалась такая безмятежность, будто речь вовсе не шла о ней, будто она оказалась здесь случайно и выслушивала слова, которые ее ничуть не касались.
— Не знаю, каким мотивом вы руководствовались, хотя у меня есть кое-какие подозрения. Вы около пятидесяти лет прожили с графом де Сент-Илером. Вас связывали самые близкие отношения.
Легкая улыбка чуть тронула губы Жакетты, в улыбке этой читалось и кокетство, и глубокое чувство.
— Вы знали, что после смерти принца ваш хозяин собирался осуществить мечту своей юности. — Мегрэ осточертело говорить в пустоту: временами он едва сдерживался, чтобы не встряхнуть старуху за плечи.
Если бы он не погиб, он бы женился — ведь так? Сохранили бы вы свое место в его доме? И в любом случае — было бы оно таким же, как прежде?
Держа карандаш на весу, Жанвье тщетно дожидался ответа.
— Во вторник вечером вы проникли в кабинет хозяина. Он читал гранки своей книги. Может быть, вы о чем-то поспорили?
Через десять минут такого диалога Мегрэ потерял терпение и вышел в кабинет инспекторов. Тут он вспомнил, что Лапуэнт со вчерашнего вечера дежурит на улице Сен-Доминик.
— Ты занят, Люка?
— Ничего срочного.
Тогда пойди смени Лапуэнта. — И поскольку полдень уже миновал, Мегрэ добавил: — Заскочи в пивную «У дофины», пусть пришлют сюда поднос сандвичей, пиво и кофе. — И, подумав о старухе, заключил: — И бутылку минеральной воды.
Вернувшись в свой кабинет, он увидел, что Жакетта и Жанвье сидят на своих местах, неподвижные, как на картине.
Следующие полчаса он мерил шагами комнату, курил короткими затяжками, то подходил к окну, то останавливался в двух шагах от старой экономки, чтобы взглянуть ей в лицо.
Это нельзя было назвать допросом, ибо она упорно молчала, — скорее длинный, довольно сбивчивый монолог.
— Должен сразу сказать вам: возможно, эксперты признают временное помрачение рассудка. Ваш адвокат будет настаивать на состоянии аффекта, назовет это преступлением по страсти…
Смех смехом, а ведь это правда.
— Ваше молчание ничего вам не даст, но если вы признаете свою вину, то сможете растрогать присяжных. Почему бы не начать прямо сейчас?
Есть такая детская игра: не открывать рта, что бы ни говорил и ни делал партнер, а особенно — не смеяться.
Жакетта не открывала рта и не смеялась. Мегрэ беспрерывно сновал по комнате, а она по-прежнему следила за ним глазами, ни разу не вздрогнув и не возмутившись, словно его слова не имели к ней ни малейшего отношения.
— Граф был единственным мужчиной в вашей жизни.
Все без толку. Он пытался нащупать хоть какую-то слабинку — но тщетно. Постучали в дверь. Рассыльный из пивной «У дофины» поставил поднос на письменный стол комиссара.
— Подкрепитесь немного, это вам не повредит. Судя по тому, как идут дела, мы еще не скоро кончим.
Он протянул старухе сандвич с ветчиной. Рассыльный ушел. Она приподняла верхний ломоть хлеба и — о чудо! — наконец открыла рот.
— Вот уже больше пятнадцати лет, как я не ем мяса.
Старикам оно не нужно.
— Может быть, тогда с сыром?
— Все равно: я не голодна.
Мегрэ вновь зашел к инспекторам:
— Пусть кто-нибудь позвонит в пивную и попросит принести бутерброды с сыром.
Сам он ел словно назло всему на свете, трубка в одной руке, сандвич — в другой, и время от времени прерывался, чтобы отхлебнуть пива. Жанвье отложил бесполезный карандаш и тоже принялся за еду.
— Может быть, вы хотите поговорить со мной наедине?
Она лишь пожала плечами.
— С настоящего момента вы имеете право на присутствие адвоката по вашему выбору. Я готов немедленно пригласить любого, кого вы мне укажете. У вас есть знакомый адвокат?
— Нет.
— Хотите, я дам вам список?
— Это ни к чему.
— Вы предпочитаете адвоката по назначению?
— Зачем он мне нужен?
Все же они продвинулись вперед: старуха разомкнула губы.
— Вы признаетесь в убийстве вашего хозяина?
— Мне нечего сказать.
— Иными словами, вы поклялись молчать, что бы ни случилось?
Снова выматывающее молчание. Табачный дым клубился в кабинете, озаренном косыми лучами солнца.
Пахло ветчиной, пивом и кофе.
— Хотите чашечку кофе?
— Я пью кофе только по утрам, и то с молоком.
— Чего вам принести попить?
— Ничего.
— Вы собираетесь объявить голодовку?
Зря он это сказал: старуха едва сдержала улыбку, — возможно, мысль пришлась ей по вкусу.
В этом же самом кабинете, в таких же обстоятельствах Мегрэ повидал на своем веку самых разных подозреваемых, и несгибаемых, и слабых: одни плакали, другие все больше и больше бледнели, третьи вели себя вызывающе и насмехались над ним.
Но впервые он видел, чтобы кто-нибудь, сидя на этом стуле, проявлял такое безразличие и спокойное упрямство.
— Вы так и не хотите ничего сказать?
— Пока не хочу.
— Когда же вы собираетесь заговорить?
— Пока не знаю.
— Вы чего-то ждете?
Молчание.
— Вы хотите, чтобы я пригласил принцессу де В.?
Она покачала головой.
— Может быть, вы хотите кому-нибудь отправить весточку, желаете кого-нибудь видеть?
Принесли сандвичи с сыром, но старуха равнодушно взглянула на них. Она все качала головой и повторяла:
— Не сейчас.
— Значит, вы твердо решили не говорить, не пить и не есть.
Она выбрала неудобный стул: кто бы ни сел на него, через какое-то время начинал ерзать. Она же и по прошествии часа сидела все так же прямо, не шелохнувшись.
— Послушайте, Жакетта…
Она нахмурилась, шокированная подобной фамильярностью, и комиссару стало неловко.
— Предупреждаю вас: мы будем сидеть в этой комнате столько, сколько потребуется. У нас есть неопровержимое доказательство того, что вы произвели один или несколько выстрелов. Я просто прошу вас сказать мне, почему вы это сделали и при каких обстоятельствах. Вашим идиотским молчанием… — Слово вырвалось помимо воли, и комиссар поправился: — Вашим молчанием вы рискуете навести полицию на ложный след, бросить тень подозрения на других людей. Если через полчаса вы не ответите на мои вопросы, я вызову сюда принцессу и устрою очную ставку. Я призову также ее сына, Алена Мазерона, его жену, и тогда посмотрим, сможете ли вы при таком стечении народа… — Тут он вскрикнул, вне себя от ярости: — Что там еще?
В дверь стучали. Старый Жозеф увлек комиссара в коридор и прошептал, потупясь:
— Какой-то молодой человек настаивает…
— Какой такой молодой человек?
Жозеф протянул ему визитную карточку, где значилось имя Жюльена де В., внука Изабель.
— Где он?
— В приемной. Говорит, что спешит: опаздывает на очень важную лекцию.
— Пусть еще минутку подождет.
Мегрэ вернулся в кабинет.
— Внук Изабель, Жюльен, хочет увидеться со мной.
Вероятно, у него есть что мне сказать. Вы так и продолжаете хранить молчание?
Сцена, без сомнения, раздражала, но вместе с тем и хватала за душу. Теперь Мегрэ вроде бы почувствовал, что старуха борется с собой; похоже, он все же нащупал слабинку. Даже Жанвье, который довольствовался ролью зрителя, стало немного не по себе.
— Наступит момент, когда вам придется заговорить.
В таком случае, почему бы…
— Я имею право повидать священника?
— Вы хотите исповедаться?
— Я только прошу у вас разрешения переговорить со священником, с аббатом Барро.
— Где я могу найти аббата Барро?
— В приходе Святой Клотильды.
— Это ваш исповедник?
Не желая упускать ни малейшего шанса, Мегрэ потянулся к телефону:
— Соедините меня с домом священника в приходе Святой Клотильды. Да… Я жду… Аббат Барро… Какая разница, как пишется…
Мегрэ раскладывал на столе свои трубки, выстраивал их в цепочку, словно оловянных солдатиков.
— Алло!.. Аббат Барро?.. Это уголовная полиция…
Мегрэ, дивизионный комиссар… В моем кабинете находится одна из ваших прихожанок, она хочет с вами переговорить… Да… Речь идет о мадемуазель Ларрье…
Вы можете сейчас взять такси и приехать на набережную Орфевр?.. Благодарю вас… Да… Она ждет вас… — Потом он сказал Жанвье: — Когда придет священник, введи его сюда и оставь их наедине… А мне пока нужно кое-кого повидать…
И он направился к приемной, где дожидался один только молодой человек, одетый в черное, тот самый, которого он видел накануне на улице Варенн вместе с его родителями, братьями и сестрами. Увидев Мегрэ, он встал и последовал за комиссаром в маленький кабинет, оказавшийся свободным.
— Присаживайтесь.
— У меня мало времени. Я должен вернуться на улицу Ульм: через полчаса начинается лекция.
В крошечном кабинетике он казался еще выше и крупнее. Его лицо было серьезным, немного грустным.
— Уже вчера, когда вы приходили к моей бабке, я хотел с вами поговорить, но не улучил момента.
Мегрэ почему-то подумал, что ему хотелось бы иметь такого же сына, как этот парнишка. Он обладал природной непринужденностью и в то же время врожденной скромностью, и если он был немного застенчив, то всякий видел, что это происходит от душевной деликатности.
— Не знаю, поможет ли вам то, что я сейчас скажу.
Ночью я много думал об этом. Дело в том, что во вторник, после полудня, я ходил проведать дядю.
— Дядю?
На щеках юноши появился легкий румянец, но тут же исчез. Он застенчиво улыбнулся:
— Так я называл графа де Сент-Илера.
— Вы часто ходили к нему?
— Да. Я никогда не говорил родителям, хотя и не скрывался. С самого детства я много слышал о нем.
— От кого?
— От нянек, потом от одноклассников. Роман моей бабки сделался почти легендой.
— Знаю.
— Где-то лет в десять-одиннадцать я спросил ее саму, и мы частенько после этого говорили о Сент-Илере. Она читала мне некоторые письма, те, например, где он рассказывал о дипломатических приемах, о переговорах с главами государств. Вы читали его письма?
— Нет.
— Он писал, очень хорошо, живо — примерно как кардинал де Рец. Может быть, именно благодаря графу и его письмам я избрал карьеру дипломата.
— Когда же вы лично познакомились с ним?
— Два года назад. В Станисла у меня был товарищ, чей дед тоже принадлежал к дипломатическому корпусу. И вот однажды в его доме я встретил графа де Сент-Илера и попросил, чтобы меня представили.
Чувствовалось, что он был очень взволнован, разглядывал меня с головы до пят; я был растроган тоже. Он стал расспрашивать меня об учебе, о планах на будущее.
— Вы навещали его на улице Сен-Доминик?
— Он пригласил меня, хотя и добавил: «Только если ваши родители не сочтут это неподобающим».
— Вы часто виделись?
— Не очень. В среднем где-то раз в месяц. Это зависело от обстоятельств. Например, я советовался с ним, получив степень бакалавра, и он одобрил мое намерение поступить в школу. Он тоже полагал, что если это и не поможет мне в моей карьере, то во всяком случае даст крепкие знания.
Однажды у меня вырвалось: «Такое впечатление, что я поверяю свои мысли дядюшке». — «А я и считаю вас племянником, — рассмеявшись, ответил он. — Почему бы вам не называть меня так?..» Это поможет вам понять наши отношения.
— Вы не любили вашего деда?
— Я его мало знал. Хотя он и граф де Сент-Илер и принадлежали к одному поколению, это были такие разные люди. Дед всегда казался мне внушительным, недоступным…
— А ваша бабушка?
— Мы были друзьями. И до сих пор остаемся.
— Она знала, что вы ходите на улицу Сен-Доминик?
— Да. Я пересказывал ей наши беседы. Она выпытывала подробности, а иногда напоминала мне, что я давно не навещал нашего друга.
Мегрэ очень нравился молодой человек, и все же он изучал его пристально, почти с недоверием. На набережной Орфевр нечасто встретишь подобных юнцов, и у комиссара вновь появилось ощущение чего-то нереального: эти люди не явились из жизни, а словно сошли со страниц назидательного романа.
— Итак, во вторник после полудня вы отправились на улицу Сен-Доминик.
— Да.
— У вас была особая причина пойти туда?
— Более или менее. Два дня тому назад умер мой дед. Я подумал, что бабушке захочется узнать, как к этому отнесся ее друг.
— А вам самому не было любопытно?
— Наверное, да. Я знал, что они поклялись пожениться, если когда-нибудь представится такая возможность.
— Эта перспектива радовала вас?
— Пожалуй, да.
— А ваших родителей?
— Я никогда не говорил об этом с отцом, но имел основания верить, что замужество бабки не вызовет у него неудовольствия. Вот мама, возможно…
Он не закончил фразу, и Мегрэ подстегнул его:
— Значит, ваша мать…
— Я не хотел бы говорить о ней плохо, но должен сознаться, что титулы и внешний блеск значат для нее больше, чем для остальных членов семьи.
Разумеется, ведь она родилась не принцессой, а всего лишь Ирен де Маршанжи.
— И что произошло во время вашей встречи на улице Сен-Доминик?
— Ничего особенного. И все же я подумал, что лучше поговорить с вами. С самого начала мне показалось, будто граф де Сент-Илер чем-то озабочен — и я внезапно понял, что он уже глубокий старик. До этого он всегда выглядел моложе своих лет. Чувствовалось, что он любит жизнь, знает все ее радости и ежеминутно наслаждается ею. Я всегда считал его человеком позапрошлого столетия, который как-то заблудился во времени. Вы понимаете, о чем я?
Мегрэ кивнул.
— Я не ожидал, что его так поразит смерть моего деда, который был на два года старше его, тем более что причиной смерти послужил несчастный случай, и дед скончался без мучений. Но в этот вторник Сент-Илер был сам не свой и избегал смотреть на меня, будто что-то скрывал.
Я произнес какую-то фразу типа: «Через год вы женитесь наконец на моей бабушке…» Он отвернулся, но я был настойчив: «Разве это не волнует вас?» Вот бы припомнить в точности, что он сказал. Странно, что я не помню этих слов, хотя их смысл и то, что вставало за ними, так поразило меня. В общем, он ответил так:
«Этого не допустят».
И когда я взглянул ему в лицо, мне показалось, будто он чего-то боится.
Видите, все очень туманно. Тогда я не придал разговору особого значения, подумал, что это — естественная реакция старика, узнавшего о смерти своего ровесника и подумавшего, что и его черед не за горами.
Но когда я узнал, что его убили, эта сцена всплыла в моей памяти.
— Вы кому-нибудь говорили об этом?
— Нет.
— Даже бабушке?
— Не хотелось ее расстраивать. Теперь, задним числом, я уверен, что графу угрожали. Такой человек не мог предаваться пустым фантазиям. Несмотря на годы, он сохранил необыкновенную ясность рассудка, а его философия исключала любые необоснованные страхи.
— Если я правильно вас понял, вы думаете, что граф предвидел, как будут развиваться события.
— Да, да, он предвидел какое-то несчастье. Я решил сообщить вам об этом, потому что со вчерашнего дня наш разговор не дает мне покоя.
— Он говорил с вами о своих друзьях?
— Об умерших друзьях. Живых уже почти не осталось, но это не слишком огорчало его.
«В конце концов, — говаривал он, — не так уж скверно оказаться тем, кто уходит последним.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11