А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Я могу позволить себе лишь абстрактную живопись. Только, ради бога, не спрашивайте, что означает моя мазня…
Мегрэ внимательно прислушивался к ее речи, стараясь не упустить малейших нюансов.
— Вы родились в Ницце?
— И об этом вам известно?
И тут, пристально глядя ей в глаза, он нанес хорошо рассчитанный удар.
— У меня есть любимые места в этом городе, например церковь святого Репарата.
Она не вздрогнула, не покраснела, но по каким-то неуловимым признакам он понял, что попал в цель.
— Я вижу, вы хорошо знаете город…
Одно упоминание о церкви святого Репарата вызывало в памяти старую Ниццу, узкие улочки, куда почти никогда не проникает солнце и где круглый год на веревках, протянутых между домами, сушится белье.
Теперь он был почти уверен, что она родилась именно там, в этих кварталах бедноты, где в полуразвалившихся домишках ютится по пятнадцать-двадцать семей в каждом, а на лестницах и во дворах кишмя кишит детвора.
Ему показалось даже, что между ними установился своеобразный молчаливый контакт, словно на глазах у мужа, от которого все эти тонкости начисто ускользнули, они обменялись тайным масонским приветствием.
Комиссар Мегрэ был большим человеком в уголовной полиции, но вышел он из народа.
Мадам Йонкер жила среди картин, достойных Лувра, одевалась у дорогих портных, устраивала роскошные приемы в Манчестере и Лондоне, носила бриллианты и изумруды, но выросла она на мостовых старой Ниццы, под сенью церкви святого Репарата. И Мегрэ не удивился бы, узнав, что она когда-то торговала цветами на площади Массена.
Оба поняли это и, поняв, вошли в новую роль — теперь за репликами, которыми они обменивались, скрывалось нечто совсем иное, и эти невысказанные слова не имели ни малейшего отношения к отпрыску голландских банкиров.
— Великолепное ателье! — сказал Мегрэ. — Ваш супруг оборудовал его для вас?
— Нет, что вы! Он строил этот дом еще до знакомства со мной! В те времена у моего мужа была в подругах настоящая художница. Ее полотна до сих пор выставляют в картинных галереях. Он истратил на нее кучу денег, и я спрашиваю себя иногда, почему он на ней не женился? Может, она была уже не так молода? Что вы на это скажете, Норрис?
— Сейчас уж не помню…
— Вы только полюбуйтесь, как он воспитан, как деликатен!
— Но, мадам, вы не ответили на мой вопрос, давно ли вы увлекаетесь живописью?
— Не очень… несколько месяцев…
— И большую часть времени вы проводите здесь, в ателье?
— Да. О, это настоящий допрос! — воскликнула она в шутливом тоне. — Судя по тому, как вы спрашиваете, вы плохо знаете женщин. Ведь я хозяйка в этом доме. Спросите меня, чем я была занята вчера в это время — вряд ли я отвечу.
Я, надо вам сказать, большая лентяйка, и мне кажется, что у лентяев время бежит куда быстрее, чем у занятых людей. Большинство, правда, считают, что наоборот… Просыпаюсь я поздно, люблю понежиться в постели; пока встану, пока поболтаю с горничной, а там кухарка приходит за распоряжениями…
Глядишь, уже обедать пора, а я еще толком не проснулась.
— Вы слишком разговорчивы и откровенны сегодня, — заметил Йонкер.
— Хм, я до сих пор и не подозревал, что можно рисовать по вечерам… сказал Мегрэ.
На этот раз супруги явно переглянулись. Голландец нашелся первым.
— Импрессионисты — эти фанатики солнца — возможно, согласились бы с вами, а вот модернисты предпочитают искусственное освещение. По их мнению, оно обогащает палитру множеством полутонов и оттенков.
— Так поэтому, мадам, вы и рисуете ночами? — повторил Мегрэ свой вопрос.
— Смотря по настроению…
— Бывает, что настроение приходит после ужина, и вы простаиваете у мольберта до двух ночи, — не унимался комиссар.
— От вас решительно ничего не скроешь, — мадам Йонкер произнесла это с вымученной улыбкой.
Мегрэ кивнул на черный занавес, которым была задернута застекленная стена, выходившая на авеню Жюно.
— Занавес, как видите, закрывается неплотно. Я уже говорил вашему мужу, что на любой улице среди жильцов найдется хоть один, страдающий бессонницей.
Интеллигенты в таких случаях читают или слушают музыку, ну, а люди попроще сидят у окна…
Теперь Йонкер полностью передавал слово жене, словно чувствуя, что почва ускользает у него из-под ног. Пытаясь скрыть тревогу, он прислушивался к разговору с напускным безразличием и пару раз даже отходил к окну, погружаясь в созерцание панорамы Парижа.
Небо все больше прояснялось, на западе сквозь облака уже проглядывало заходящее багровое солнце.
— В этих шкафах вы храните свои полотна? — спросил Мегрэ.
— Нет… Хотите в этом убедиться?.. Не стесняйтесь, я все понимаю, такая уж ваша служба?
Она открыла один из шкафов: он оказался доверху набит рулонами бумаги, тюбиками масляных красок, какими-то склянками и коробками.
Все было в полном беспорядке, как и на столике. Зато во втором шкафу лежали лишь три холста с подрамниками, на которых еще сохранились этикетки соседнего магазина на улице Лепик.
— Вы разочарованы? Ожидали увидеть здесь человеческий скелет? — сказала мадам Йонкер, намекая, очевидно, на известную английскую пословицу, гласящую, что в каждом доме есть свои тайны — «свой скелет в платяном шкафу».
— Для скелета нужен покойник, а Лоньон пока еще не отдал богу душу в Биша, — нахмурившись, возразил Мегрэ.
— О ком это вы говорите? — спросила мадам Норрис.
— Об одном инспекторе… А скажите, мадам, вы уверены, что в тот момент, когда раздались выстрелы, точнее говоря, три выстрела, вы находились в своей комнате?
— А не кажется ли вам, господин Мегрэ, — не выдержал Йонкер, — что на сей раз вы зашли слишком далеко?..
— В таком случае ответьте на этот вопрос сами. В самом деле, ваша супруга посвящает часть своего времени живописи, чаще всего она рисует по вечерам и, случается, проводит в ателье чуть ли не всю ночь. Но странное дело — здесь почти пусто: ни мебели, ни картин…
— Разве во Франции есть особый закон о том, как художникам надлежит обставлять студии? — поднял брови голландец.
— Где вы видели студию, в которой не было бы ни одного полотна, законченного или незаконченного? Хотелось бы знать, мадам, что вы делаете со своими картинами?
Она с надеждой посмотрела на мужа, как бы предоставляя ему самому найти подходящий ответ.
— Поймите, Мирелла вовсе не считает себя художницей…
Мегрэ впервые услышал ее имя.
— К тому же она весьма взыскательна к себе и обычно уничтожает картину, не окончив ее…
— Минуточку, господин Йонкер… Еще один вопрос — знаю, что надоел, но такой уж я дотошный. Мне случалось бывать в мастерских художников… Так вот скажите — как они уничтожают неудавшиеся картины?
— Ну, разрезают их на куски, потом сжигают или выбрасывают в мусорный ящик.
— А до этого?
— То есть как «до этого»? Я вас не понимаю…
— Неужели? Такой знаток, и не понимаете! А подрамники? Что, их тоже каждый раз выбрасывают? У вас, наверное, так — ведь в этом шкафу три новехоньких подрамника.
— Моя жена раздает иногда свои картины друзьям, те, которые ей более или менее удались…
— Не те ли, за которыми кто-то приезжает по вечерам?
— Когда по вечерам, когда днем. Какая разница?..
— Стало быть, вашей супруге картины удаются гораздо чаще, чем она говорила только что…
— Иногда увозят и другие картины — у меня их много!
— Я вам еще нужна? — спросила мадам Йонкер. — Может быть, спустимся вниз? Выпили бы кофе или чаю?
— Благодарю, мадам, только не сейчас. Ваш супруг любезно согласился показать мне свой дом, но до сих пор не сказал, что находится за этой дверью, — Мегрэ указал на темную дубовую дверь в глубине ателье. — Как знать, не обнаружим ли мы там сохранившиеся образцы вашего творчества?
Атмосфера накалялась: казалось, что даже воздух в комнате наэлектризован.
Голоса звучали приглушенно, отрывисто.
— Боюсь, что нет, господин Мегрэ, — сказал Йонкер.
— Вы уверены?
— Да, уверен. Долгие месяцы, а то и годы прошли с тех пор, как я в последний раз отпирал эту дверь. Когда-то это была комната женщины, о которой вам уже говорила жена. Ну, той самой художницы… Там мы… она, одним словом, она любила отдохнуть там, в перерывах между работой…
— Ах, вот как! И теперь комната стала для вас неприкосновенной святыней!
Надо же! До сих пор не можете забыть?
Мегрэ умышленно перешел на этот тон, надеясь вывести голландца из равновесия.
— Господин Мегрэ, если я нагряну к вам в дом, начну рыскать по углам и докучать вашей жене вопросами, то, смею вас заверить, многое в вашей личной жизни покажется весьма странным, чтобы не сказать больше. У каждого из нас, изволите ли видеть, свой образ мыслей и свой быт, недоступный пониманию посторонних.
Дом этот обширен… Меня мало что интересует, кроме моих картин. В свете мы бываем редко… Моя жена, как вы уже знаете, балуется живописью…
Удивительно ли, что она не придает большого значения судьбе своих картин: она вольна их сжечь, выбросить в мусорный ящик или подарить друзьям…
— Друзьям? Каким друзьям?
— Я вам уже сказал и сейчас могу только повторить: было бы непорядочно и бестактно с моей стороны впутывать совершенно непричастных людей в неприятности, которые обрушились на меня только из-за того, что вчера ночью какие-то неизвестные стреляли у нас на улице…
— Ну ладно, давайте все-таки вернемся к этой двери…
— Не знаю, сколько комнат в вашей квартире, господин Мегрэ, в моем доме их тридцать две. Я держу прислугу — четырех человек. Горничных мы иногда меняем — некоторые из них нескромны и позволяют себе слишком много. Человек нашего круга не удивился бы, узнав, что кто-то из прислуги потерял ключ от одной из комнат…
— И вы до сих пор не заказали другого?
— Мне это не пришло в голову.
— Вы уверены, что в доме нет запасного ключа?
— Насколько мне известно — нет… Впрочем, может быть, он где-то здесь и, возможно, найдется когда-нибудь в самом неожиданном месте…
— Вы позволите мне отсюда позвонить? — сказал Мегрэ, подходя к телефону на столике.
Еще раньше комиссар заметил телефонные аппараты почти во всех комнатах: безусловно, в доме был свой коммутатор.
— Что вы собираетесь делать? — спросил Йонкер.
— Вызвать слесаря.
— Я не потерплю этого, господин Мегрэ. Мне кажется, вы превышаете свои полномочия!
— В таком случае мне придется позвонить в прокуратуру и запросить ордер на обыск…
Супруги снова переглянулись. Потом Мирелла молча пододвинула к шкафу табурет, стоявший у мольберта, влезла на него и, пошарив наверху, тут же спрыгнула на пол, держа в руках ключ.
— Видите ли, господин Йонкер, меня особенно поразила одна деталь, вернее, две аналогичные детали. В дверях ателье врезан замок не изнутри, а снаружи: это не совсем обычно, — сказал Мегрэ. — А пока вы говорили со мной, я обратил внимание, что и в той комнате, о которой шла речь, замок снаружи…
Удивительное совпадение, не правда ли?
— Удивляйтесь на здоровье, господин Мегрэ. Вы, как вошли в дом, так и не перестаете удивляться! Еще бы, наш образ жизни вам в диковинку. Куда уж тут понять?
— Как видите, я стараюсь по мере сил, — вздохнул Мегрэ.
Мадам Йонкер протянула комиссару ключ. Он взял его и направился к закрытой двери. Супруги Йонкер не двинулись с места; они напоминали сейчас две статуи, выставленные в огромной мастерской.
Мегрэ открыл дверь.
— Так когда же вы открывали эту дверь в последний раз?
— Это неважно, — бросил Йонкер.
— Вас, мадам, почему — вы, наверное, догадываетесь, я не прошу заходить сюда, но вас, сударь, я попросил бы подойти поближе…
Голландец направился к Мегрэ, изо всех сил стараясь сохранить свое обычное достоинство.
— Заметьте, пол здесь чист, ни следа пыли. Это во-первых! Притронетесь к полу — и вы убедитесь, что кое-где паркет еще сырой — стало быть, пол мыли недавно… Кто-то убирал эту комнату сегодня утром или самое позднее вчера ночью. Спрашивается — кто?
— Во всяком случае, я никого сюда не посылала, — услышал Мегрэ голос Миреллы. — Можете спросить об этом у горничных. Разве что муж распорядился, Комната оказалась небольшой. Из ее единственного окна, как и в мастерской, открывался вид на Париж. Старенькие цветастые занавески были перепачканы краской. В некоторых местах на них сохранились еще цветные отпечатки пальцев. Комиссар готов был поклясться, что кто-то малевал здесь пальцем и вытирал потом руки о занавеску.
В углу стояла железная кровать с матрацем, но без простыней и одеяла.
Однако внимание Мегрэ привлекли прежде всего стены грязно-белого цвета, сверху донизу покрытые рисунками, мягко говоря, весьма фривольного свойства.
«Заборная живопись, — мелькнуло у Мегрэ, — как в общественной уборной».
— Не смею предположить, — сказал он едко, — что эти рисунки дело рук вашей бывшей подруги. Впрочем, вот тот женский контур сразу опроверг бы эту гипотезу…
На стене в указанном месте красовался контур Миреллы, набросанной несколькими жирными штрихами. Надо было отдать справедливость неизвестному художнику: набросок выглядел куда более живо, чем некоторые старые полотна в салоне.
— Ждете объяснений? — спросил Йонкер.
— Да нет, зачем же… Ведь вы сами сказали, что ваш образ жизни мне в диковинку. Кое-что у вас мне и впрямь никогда не понять. Но все же я почти убежден, что даже, как вы говорите, люди вашего круга удивились бы, увидев эти… хм! фрески среди ваших бесценных полотен.
Поморщившись, комиссар продолжал осматривать комнату. Рядом с кроватью на стене он заметил вертикальные зарубки, которые напоминали ему своеобразные календари заключенных на стенах тюремных камер.
— Здешний жилец, — сказал он, — как видно, с нетерпением ждал, когда его выпустят отсюда. Вон даже дни считал!
— Я вас не понимаю.
— А кто рисовал на стенах — вы тоже не знаете?
— Я как-то заглянул в эту комнату…
— Давно это было?
— Несколько месяцев, я вам уже говорил… Поверьте, я сам был неприятно удивлен, увидев эти рисунки. Отлично помню, как закрыл тогда дверь и забросил ключ на шкаф…
— В присутствии жены? — усмехнулся Мегрэ.
— Этого я не помню…
— Мадам, вам было известно о рисунках на стенах?
Мирелла утвердительно кивнула.
— И какое же впечатление произвел на вас ваш портрет?
— Ну какой там портрет! Так, набросок. Для этого большого таланта не требуется…
— Не хотите, значит, говорить, кто это рисовал. Что ж, я подожду.
Воцарилось молчание. Мегрэ, не спрашивая разрешения, вытащил из кармана трубку.
— Пожалуй, все же мне лучше вызвать своего адвоката, — пробормотал голландец. — Я не силен во французских законах и не знаю, имеете ли вы право допрашивать нас подобным образом.
— Воля ваша, но учтите, если вы тут же, не сходя с места, не ответите толком на мой вопрос, то со своим адвокатом вам придется говорить уже у меня на Кэ-дез-Орфевр, ибо я буду вынужден немедленно отвезти вас туда.
— Без ордера на арест?
— Не беспокойтесь! Если потребуется, ордер будет у меня на руках через полчаса… И комиссар направился к телефону.
— Постойте!
— Кто жил в этой комнате?
— Это старая история… Может быть, мы спустимся теперь и продолжим этот разговор за бокалом вина? Я не прочь бы и закурить, но сигары остались внизу…
— Ну что ж, извольте, но при условии, что мадам Йонкер пойдет с нами…
Она первая направилась по лестнице усталой походкой приговоренной, за ней пошел Мегрэ, замыкал шествие Йонкер.
— Здесь? — спросила Мирелла, когда они вошли в салон.
— Нет, лучше в моем кабинете.
— Что будете пить, господин Мегрэ?
— Пока ничего…
Она уже заметила стаканы на письменном столе и поняла, что до этого комиссар пил вместе с ее мужем. И Мегрэ не сомневался, что его теперешний отказ она восприняла как признак нарастающей угрозы.
За окнами темнело. Голландец зажег свет, затем налил себе Кюрасао и вопросительно посмотрел на жену.
— Нет, я предпочитаю виски… Йонкер сел первый, приняв точно такую же позу, как час назад.
Жена со стаканом виски в руке осталась стоять.
— Два или три года назад… — начал любитель живописи, отрезая кончик сигары. Комиссар перебил его:
— Заметьте, вы никогда не указываете точно время действия. С тех пор как я здесь, вы еще не назвали ни одной даты, ни одного имени, кроме имен давно умерших художников… Я только и слышу от вас «рано», «поздно», «под вечер», «с неделю, с месяц назад».
— Видимо, потому, что точное время меня не волнует. Я не чиновник и не обязан в определенный час являться на работу, к тому же до сегодняшнего дня мне еще не приходилось ни перед кем отчитываться в своих действиях, ответил голландец.
Он явно пытался снова перейти в наступление, но его барское высокомерие казалось теперь напускным. И Мегрэ уловил неодобрительный и тревожный взгляд, брошенный Миреллой на мужа.
«Видно, детка, ты по опыту знаешь, что с полицией шутки плохи, — подумал комиссар. — Любопытно, где и когда тебе довелось впервые иметь с нами дело?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11