А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Вместо игрока ты сам становишься игрой. Шахматные фигурки именуются Дик-ки и Бобби и Мама и Отец, и вместо дерева они сделаны из плоти и крови и знают друг друга всю свою жизнь. Вместо клеток — дома и школы, улицы и магазины. И вот игра оборачивается так, что фигурка с именем Бобби взята в плен. Он исчезает с доски. Это трагедия?
— Да! Он теперь не просто в другой комнате, его нет! Никто не может его заменить, и до конца своей жизни мне придется играть без него.
— Таким образом, чем ближе мы к игре, — сказал я, — чем больше мы в нее вовлечены, тем больше потеря походит на трагедию. Но потеря — это трагедия только для игроков, Дикки, только тогда, когда мы забываем, что это всего лишь шахматы, когда мы думаем, что на свете существует только наша доска.
Он внимательно смотрел на меня.
— Чем больше мы забываем, что это игра, а мы игроки, тем более чувствительны к ней мы становимся. Но жизнь — это тот же бейсбол или фехтование — как только игра закончена, мы вспоминаем: ох, я же играл потому, что люблю спорт!
— Когда я забываю, — спросил он, — мне нужно только подняться над шахматной доской и взглянуть на нее сверху?
Я кивнул.
— Тебя научили этому полеты, — сказал он.
— Меня научила этому высота. Я взбираюсь сюда и смотрю вниз на множество шахматных досок по всей Земле.
— Ты печалишься, когда кто-нибудь умирает?
— О них — нет, — ответил я. — И о себе тоже. Горе — это погружение в жалость к самому себе. Каждый раз, когда я его переживал, я выходил из него очищенным, но холодным и мокрым. Я не мог заставить себя понять, что смерть в пространстве-времени не более реальна, чем жизнь в нем, и через какое-то время оставил попытки.
Я вышел на двадцать тысяч футов и передвинул сектора газа назад, к крейсерской скорости. Двигатели среагировали с запаздыванием, но это нормально. Выпускные клапаны турбонагнетателей были полностью закрыты, направляя белый огонь прямо в турбины. За бортом было минус двадцать, и вряд ли огня выхлопных патрубков хватило бы на то, чтобы расплавить серебро.
На таком контрасте, подумал я, мы и летаем.
— Большинство людей считают, что скорбь необходима, что горе здоровее морковного сока и лесного воздуха. Я слишком прост, чтобы это понять. Когда мы понимаем смерть, горе становится не более необходимым, чем страх, когда мы понимаем принцип полета. Зачем оплакивать того, кто не умер?
— Так принято? — спросил он. — Предполагается, что нужно горевать, когда люди исчезают.
— Почему? — спросил я.
— Потому что предполагается, что ты должен отбросить размышления и отдаться тому, что видишь, чувствуя себя при этом несчастным! Таковы правила, Ричард! Все так поступают!
— Не все. Капитан. В каждом горе должен быть смысл, а пока он есть, к чему нам горевать? Если бы я хотел сказать тебе самое главное о жизни, я бы попросил тебя никогда не забывать, что это — всего лишь игра.
В это время задний двигатель опять начал барахлить, при этом одновременно заплясали стрелки тахометра, давления наддува и топливного давления.
— Черт! — сказал я, не понимая, в чем дело.
— Это просто игра, Ричард.
— Чертик, — сказал я, смягчаясь.
Я подал ручку вперед, и мы начали снижение.
— Скажи мне что-нибудь еще, что мне необходимо знать. Несколько правил на каждый день.
— Правил, — сказал я.
Мне всегда нравилось, когда несколько слов вмещали огромный смысл.
Когда проворачиваешь винт под компрессией, не удивляйся, если двигатель заведется.
Он повернулся ко мне, вопросительно подняв брови. — Это авиационное правило, — сказал я. — Принцип Неожиданных Последствий. Лет через двадцать ты поймешь, насколько он глубок.
Каждый настоящий учитель — это я сам в маске.
— Это правда? — спросил он.
— Ты действительно хотел бы услышать несколько первоклассных правил?
— Да, если можно.
— В данный момент я перебираю всю свою жизнь, чтобы бескорыстно передать тебе все, что я заработал в обмен на время. Ты чрезвычайно умен, и если даже ты не поймешь их сейчас, я думаю, что они вернутся к тебе позднее, когда придет время.
— Да, сэр, — кротко, как подобает изучающему Дзэн.
Тот, кто ценит безопасность выше счастья, по этой цене ее и получает.
Когда в лесу падает дерево, звук от его падения разносится повсюду; когда существует пространство-время, существует и наблюдающее за ним сознание.
Вина — это наше стремление изменить прошлое, настоящее или будущее в чью-то пользу.
Некоторые решения мы переживаем не один, а тысячу раз, вспоминая их до конца жизни.
Какое счастье для нас, что мы не можем помнить наши предыдущие жизни, подумал я. Иначе мы просто не смогли бы двигаться дальше, парализованные воспоминаниями.
Мы не знаем ничего до тех пор, пока не согласится наша интуиция.
Задний двигатель вернулся в нормальный режим на шестнадцати тысячах футов. По-видимому, с этим турбонагнетателем что-то не очень серьезное, просто какая-то небольшая неисправность.
Пойми как можно раньше: мы никогда не взрослеем.
В момент когда мы видим перед собой человека, мы видим только кадр из его жизни — в нищете или роскоши, в печали или радости. Один кадр не может вместить миллионы решений, предшествовавших этому моменту.
— Спасибо, Ричард, — сказал Дикки. — Это прекрасные правила. По-моему, мне достаточно.
Первый признак потребности в изменении — смертельная угроза некоему статус-кво.
Вынуждающая причина никогда не убедит слепое чувство.
Жизнь не требует от нас быть последовательными, жестокими, терпеливыми, полезными, злыми, рациональными, беспечными, любящими, безрассудными, открытыми, нервными, осторожными, суровыми, расточительными, богатыми, угнетенными, кроткими, пресыщенными, деликатными, смешными, тупыми, здоровыми, жадными, красивыми, ленивыми, ответственными, глупыми, щедрыми, сластолюбивыми, предприимчивыми, умелыми, проницательными, капризными, мудрыми, эгоистичными, добрыми или фанатичными. Жизнь требует от нас жить с последствиями наших решений.
— Ладно, — сказал он. — Смотрю, приходится платить за доступ к твоему жизненному опыту. Спасибо. Правил уже предостаточно!
Альтернативные жизни подобны пейзажам, отраженным в оконном стекле… они так же реальны, как наша текущая жизнь, но менее ясно различимы.
Если вина лежит не на нас, то мы не можем принять и ответственность за это. Если мы не можем принять ответственность, мы всегда будем оставаться жертвой.
— Спасибо, Ричард.
Наша истинная страна — это страна наших ценностей, — продолжал я, — а наше сознание — это голос ее патриотизма.
У нас нет прав, пока мы их не потребуем.
Мы должны уважать наших драконов и поощрять их разрушительные стремления и желание нас уничтожить. Высмеивать нас — их долг, унижать нас и следить, чтобы мы остававшись «как все», — их работа. А когда мы упорно идем своим путем, невзирая на их пламя и ярость, они лишь пожимают плечами, когда мы скрываемся из виду, и возвращаются к своей игре в карты с философским «Что ж, всех не поджаришь…».
Когда мы миримся с ситуацией, с которой не должны были бы мириться, это происходит не потому, что нам не хватает ума.
Мы миримся потому, что нам необходим урок, который может дать только эта ситуация, и этот урок для нас дороже свободы.
Счастье — это награда, которую мы получаем, живя в соответствии с наивысшим известным нам порядком.
ДОВОЛЬНО! ИХ СЛИШКОМ МНОГО, РИЧАРД! ХВАТИТ ПРАВИЛ! ЕСЛИ ТЫ ПРОИЗНЕСЕШЬ ЕЩЕ ХОТЬ ОДНО ПРАВИЛО, Я ЗАКРИЧУ!
— О'кей, — сказал я. — Но все же будь осторожен в своих молитвах, Дикки, пото…
— АААААААААААААААААААААЙЙЙЙЙЙЙЙИИИИ ИИИИИИИИИИИИИИ! И!!!!!!
Тридцать три
Пока я мужественно готовил ужин, Лесли сидела у стойки на высоком табурете, зачарованно внимая моему рассказу о Дикки.
— С этого момента он просто мой маленький воображаемый приятель, — сказал я,-и я делюсь с ним всем, что знаю, просто ради удовольствия самому это вспоминать.
Я высыпал на нашу большую сковородку мелко нарезанные овощи.
— Ты что, прячешься за словом «воображаемый»? — спросила Лесли.-Тебе нужна безопасная дистанция? Ты его боишься?
Перед этим она зашла в дом, собираясь переодеть свой садовый наряд: белые шорты, футболка и широкополая шляпа. Она успела снять шляпу, но сейчас была настолько охвачена любопытством, углубляясь в наши с Дикки отношения, что переодевание, по-видимому, было отложено на неопределенный срок.
— Боюсь? — переспросил я. — Может быть, и так.
Я сомневался в этом, но время от времени забавно подвергать сомнению нашу уверенность в чем-либо.
— А что он такого может сделать опасного?
Я добавил в смесь на сковороде ананас, проросшую пшеницу, и пять-шесть раз быстро помешал.
— Он мог бы заявить, что выдумал тебя, что ты — его воображаемое будущее, потом уйти и оставить тебя наедине со всем тем, что ты не успел ему сказать.
Я поднял голову и взглянул на нее без улыбки, даже забыв потрясти бутылку с соевым соусом, так что, естественно, он и не подумал выливаться.
— Он так не поступит. Не сейчас, во всяком случае.
Когда-то его уход ничего бы для меня не значил. Но только не сейчас.
Она оставила этот вопрос и перешла к другому.
— Заметал ли он, что готовишь ты, а не я?спросила она. — Как он к этому относится?
— Я готовлю для своей жены, говорю я ему, но вообще я очень мужественный… даже мои пироги такие крепкие!
Это, конечно, было неправдой. До того, как отказаться от сахара, я любил печь пироги. Их румяные корочки были нежны, как запеченное облако, но я скромнее самого Господа Бога. Мое благороднейшее качество, предмет моей величайшей гордости — полное отсутствие эго.
Говорят, что очень важно сильно нагреть пшеницу, потому что тогда она приобретает очень приятный ореховый вкус. В этот раз я нашел еще и полпакета измельченных орехов и бросил их на сковороду.
Лесли знакома с моими необычными принципами так же хорошо, как всякий, кто с ними не согласен, но она достаточно терпима, чтобы иногда меня послушать.
— Что ты рассказал ему о браке? — поинтересовалась она.
— Он еще не спрашивал. Думаешь, это его заинтересует?
— Он должен знать, что рано или поздно его это тоже ожидает. Если он — это ты, то он обязательно спросит, — сказала она. — Что ты ему ответишь?
— Я отвечу, что это будет самым счастливым самым тяжелым самым важным долговременным опытом в его жизни.
Я поднес ей попробовать чайную ложечку нашего ужина со сковороды. Хоть он еще не готов, подумал я, вежливость по отношению к родной душе никогда не повредит.
— Понравилось?
— Слишком хрустит, — сказала она. — Ужасно сухое.
— Мм.
Я поднял сковороду с плиты и, поднеся ее к крану, добавил туда около чашки воды, затем вернул ее на плиту еще минут на десять.
— Можно, я тебе помогу? — спросила она.
— Моя прелесть. Ты же работала в саду. Отдыхай.
Она подошла к шкафу, достала откуда тарелки и вилки.
— Что ты ему скажешь?
— Сначала я расскажу ему свой секрет у дачного брака, затем сообщу ему факты.
Я нашел соковыжималку и включил ее в сеть, достал из холодильника морковь. Она улыбнулась мне.
— А ты мудрец! И в чем же твой секрет удачного брака?
— Перестань, Вуки, не стоит издеваться. Я обещал рассказать ему все, что знаю.
Я подставил под соковыжималку стакан.
— О'кей, — сказала она. — Ты не мудрец. Так в чем же твой секрет удачного брака?
Я нажал на кнопку и взял первую морковку. Сок получается райский, но наша машина — это шумный дьявол за работой.
— ПОСТУПАЙ ТАК, КАК СЧИТАЕШЬ ПРАВИЛЬНЫМ, — прокричал я, перекрывая скрежет вращающихся ножей. — ПУСТЬ ТВОЯ ЖЕНА ТОЖЕ ПОСТУПАЕТ ТАК, КАК СЧИТАЕТ ПРАВИЛЬНЫМ. И ЕСЛИ ВЫ НЕ СОГЛАШАЕТЕСЬ ДРУГ С ДРУГОМ, ЭТО НОРМАЛЬНО!
— Я НЕ СОГЛАСНА! — сказала она. —ПО-ТВОЕМУ, ДЛЯ НАС БУДЕТ НОРМАЛЬНЫМ ОБМАНЫВАТЬ, ЛГАТЬ И ОСКОРБЛЯТЬ ДРУГ ДРУГА, ЕСЛИ НАМ ПОКАЖЕТСЯ ЭТО «ПРАВИЛЬНЫМ». ТЕБЕ НУЖНО ДОБАВИТЬ, ЧТО ПРИЧИНА, ПО КОТОРОЙ ТВОЙ СЕКРЕТ ДЕЙСТВУЕТ, — ЭТО ГОДЫ ВЗАИМНОГО ДОВЕРИЯ, ГОДЫ ВЗАИМНОГО ИЗУЧЕНИЯ ХАРАКТЕРОВ! Я ЗНАЮ, ЧТО ДЛЯ ТЕБЯ НОРМАЛЬНО ПОСТУПАТЬ ТАК, КАК ТЫ СЧИТАЕШЬ ПРАВИЛЬНЫМ, НО ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО ТВОЕ И МОЕ ЧУВСТВА ПРАВИЛЬНОГО ПОЧТИ НЕ ОТЛИЧАЮТСЯ.
Наша соковыжималка работает так же быстро, как и шумит. Наполнился второй стакан, и я ее выключил.
— Разве ты не согласен? — спросила она во внезапно наступившей тишине.
— Нет.
Я потягивал свой морковный сок.
— Для нас всегда нормально поступать так, как мы считаем правильным. Без исключений.
Ее рассмешило мое упрямство, и я сам не смог удержаться от слабой улыбки.
— Помог тебе твой секрет спасти первый брак? Я покачал головой.
— Было слишком поздно. Когда семейная жизнь начинает убивать в тебе человека, пора положить ей конец. У нас были настолько разные натуры, что быть теми, кем каждый из нас хотел быть, вместе было невозможно. Мы не просто перестали любить друг друга, но даже не могли находиться в одной комнате. А с этим уже ничего нельзя поделать.
— Я помню время, когда и мы с тобой не могли находиться в одной комнате, — поддразнила она.
Она сняла крышку со сковороды, снова пробуя ужин своей ложкой.
— Думаешь, нам стоит это заканчивать?
— Ты ведь голодна, не так ли? — спросил я.
Она кивнула с широко раскрытыми глазами.
— Такое острое…
— Еще минутку, — сказал я ей, выключая огонь раньше времени. — Ты была другой, Вуки. В те дни, даже когда я выходил из себя, я не мог забыть, как ты прекрасна. Были моменты, когда я выходил из дома, в отчаянии оттого, что ты не можешь понять, кто я, о чем я думаю или что я чувствую. Сидя за рулем в машине, я орал: «Боже, как Ты можешь требовать от меня, чтобы я жил с этой Лесли Пэрриш? Это же невозможно! Это невыполнимо!» И даже в те моменты ты оставалась для меня такой чертовски умной и до боли прекрасной. Развод был неизбежен, но я все равно тебя любил. Разве не странно?
Я перенес сковороду на стол и разделил волшебное блюдо на двоих.
— О, Риччи, развод не был неизбежен, — сказала она. — Это было просто мыслью отчаяния.
Отстаивать выводы, сделанные в прошлом, подумал я, не свидетельствует о мудрости. И даже если это не так, я все равно бы не стал. Сейчас уже не важно, был ли развод неизбежен или нет.
Если мы, стремясь жить в соответствии с наивысшим известным нам порядком, вынуждены расстаться с женой или мужем, мы расстаемся с несчастливым браком, взамен получая самих себя. Но если брак соединяет людей, которые уже обрели себя, что за прекрасное приключение начинается — с бурями, ураганами и всем-всем!
— Как только я перестал ожидать от тебя полного понимания,сказал я, — как только я понял, что для нас в порядке пещей иметь различные идеи, приходить к различным выводам и поступать так, как каждый из нас считает нужным, в конце тупика вдруг открылась дорога. Меня больше не стесняли твои принципы, тебя больше не стесняли мои отличия.
— Верно, —сказала она. — И спасибо за ужин. Очень вкусно.
— Надеюсь, получилось не очень острым?
— Сейчас уже лучше.
Она отпила морковный сок.
— Дикки может и не спросить о браке.
— Он спросит, — сказал я. — Он спросит, как я думаю, зачем мы здесь? А я отвечу ему, что мы здесь для того, чтобы проявлять любовь в миллионах приготовленных для нас испытаний — новый миллион после каждого пройденного и новый миллион после каждого проваленного. И больше всего испытаний нас ждет в каждую минуту, каждый день и каждый год совместной жизни с другим человеком.
— Как мило, — сказала она. — Не знала, что ты придаешь браку такое значение.
— Важен не брак, — сказал я, — а любовь.
— Рада это слышать. Я считаю тебя замечательным, но иногда мне все же кажется, что ты — самый неспособный к любви мужчина. Я никогда не встречала человека — мужчину или женщину, — который мог бы вести себя так же холодно и равнодушно, как иногда ведешь себя ты. Когда ты чувствуешь угрозу, ты превращаешься в льдинку с шипами.
Я пожал плечами.
— А что мне остается? Я же не говорю, что я прохожу все испытания, я говорю только, что знаю об их существовании. Терпение, и когда-нибудь в другой жизни я стану таким же прекрасным человеком, каких и сейчас уже много. В данный момент я счастлив быть самим собой. Подозрительным, закованным в броню и обороняющимся…
— Нет, ты не такой плохой, — сказала она оживленно. — Ты уже долго не был подозрительным.
— Я напрашиваюсь на комплименты! — сказал я. — Что, даже совсем чуть-чуть?
— Передай Дикки, что я считаю тебя не самым худшим мужчиной в мире.
— Когда ты злишься, ты думаешь иначе.
— Нет. Ничего подобного, — сказала она. — Что еще ты собираешься рассказать ему о браке?
— Разница между браком и церемонией, — сказал я.Я скажу ему, что брак —это не двое людей, бегущих через мост среди риса и лент, а подлинный мост, построенный усилиями двоих людей в течение всей их жизни.
Она отложила вилку.
— Риччи, это прекрасно.
— Мне надо было говорить с тобой, а не с Дикки, — сказал я.
— Говори с нами обоими, — сказала она. — Если это сделает тебя счастливее, я буду жить рядом со счастливым человеком.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22