А-П

П-Я

 здесь 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Когда воины того и другого племени близко сошлись, от воронов выехал один с белым значком.
Подъехав к Маг-то-тог-нагу, он сказал:
— Вождь воронов, храбрый Гора-то-аг, вызывает на поединок великого вождя мэнданов, Маг-то-тог-нага, чтобы не проливать крови воинов нашего и вашего племен.
— Вождь мэнданов рад сразиться с великим и храбрым вождем воронов, Гора-то-агом, достойным противником, — так ответил Маг-то-тог-наг.
Получив ответ вождя мэнданов, Гора-то-аг отделился от своих воинов и на белоснежном коне помчался навстречу Маг-то-тог-нагу. Оба вождя стреляли друг в друга из ружей на скаку, но оба не были даже ранены, когда у вождя мэнданов не хватило пороху и он бросил ружье на землю. Храбрый и достойный вождь воронов сделал то же самое, и сражение продолжалось стрелами из луков. Оба вождя уже были ранены в ноги, а лошадь под Маг-то-тог-нагом упала убитой. Он стоял на земле, и храбрый Гора-то-аг тоже спешился и даже убил свою лошадь. Вскоре у него кончились стрелы, и поединок продолжался уже на кинжалах. Вдруг у Маг-то-тог-нага кинжал выскользнул, и противник ранил его в руку, но убить — не успел, вождь мэнданов вырвал у противника кинжал и вонзил ему его прямо в сердце. Я видел скальп этого храброго и достойного воина.
Женщины племени мэнданов очень красивы, стройны и скромны. Индейцы дают им очень поэтичные имена: Плакучая Ива, Лунный Свет. Полуденное Солнце, Ароматный Цветок. Мужские имена тоже очень разнообразны, но зачастую воинственны, например: Ураган, Громоносный, Серый Медведь. Когда мужчина совершает очередной свой подвиг, его имя меняется в соответствии с тем, как он себя прославил.
Мэнданы — честный, добрый народ, но и у них есть жестокие обычаи и обряды, возникшие вследствие суеверия и невежества. Так, во время одного религиозного праздника юноши целых четыре дня подвергают себя всевозможным пыткам — например, продевают палки через мускулы груди, плечей и рук. Эта церемония имеет и какой-то религиозный смысл, но вместе с тем и применяется для определения, кто из будущих воинов будет храбрее и выносливее. Потому-то каждый юноша, достигнув совершеннолетия, нетерпеливо ожидает дней своего испытания.
В религии индейцев есть очень интересное предание о всемирном потопе: вследствие страшного разлива вод все живое на земле погибло, спасся только один человек со своим семейством в большой лодке. От него и произошли все люди. В память этого события у индейцев ежегодно происходят празднества.
...Нам нужно было отправляться дальше. Прощание с племенем было дружественным и сердечным. Оба вождя, Волк и Маг-то-тог-наг, обняли меня, дети и женщины помогли перенести наши пожитки в лодку и долго еще вослед желали нам счастливого пути.
Мы уже отплыли довольно далеко, как увидели, что по берегу бежит молодой воин, сын вождя, мы приостановились, и он бросил нам в лодку какой-то сверток; он был увязан тонкими ремнями, и я с трудом его распутал. В свертке оказалась пара великолепных мокасин.
Несколько дней назад я хотел было их купить, но молодой воин сказал, что бахрома из волос — драгоценный трофей и продать он их не может.
И вот свою добычу великодушный дикарь отдает мне даром!
Это тронуло меня до глубины души.
А где-то через год я узнал, что страшная оспа истребила почти все это племя, осталось лишь несколько десятков человек.
А случилось же следующее. Один из пароходов американской компании с грузом рома и водки шел по Миссури, чтобы продать спиртное индейцам. К несчастью, на пароходе оказались два матроса, заболевших оспой. Несмотря на настояния майора Дугерти, правительственного агента по индейским делам, требовавшего, чтобы зараженный пароход не заходил в деревню мэнданов, торгаши не послушались, думая только о своих доходах...
От мэнданов зараза перешла и к черноногим, у которых она унесла двадцать пять тысяч жизней, затем к анинобоям (шесть тысяч), к воронам (три с половиною тысячи), и сколько еще других жертв пало от этой страшной болезни, никто не знает.
X
От мэнданов мы направились в племя сиу. По берегам часто видели бизонов и, когда ощущали недостаток провизии, то охотились на них.
Однажды после удачной охоты мы плыли, весело беседуя между собой. Богатырь и Батист, как бывшие трапперы, хорошо знали воронов и черноногих и рассказывали мне много интересного о них. Наша беседа была прервана внезапным выстрелом: какой-то индеец с берега делал нам повелительные знаки, требуя, чтобы мы причалили. Мне этот индеец показался подозрительным, да и река, делая в этом месте крутой поворот, текла с такой быстротой, что мы не смогли бы справиться с течением, приставая к берегу, на котором находился индеец, и разбились бы об утесы. Поэтому я направил лодку к противоположному берегу. Но тут мои спутники, в особенности Богатырь, которые сильно любили выпить и рассчитывали достать рому у индейцев, бросили весла и грубо потребовали, чтобы я плыл к индейцу. На мое счастье, ружья обоих пьяниц лежали поодаль от них, и прежде, чем они успели их схватить, я направил на них свою двустволку. Поняв, что со мной шутки плохи, они, ворча, взялись за весла, и мы отплыли от опасного поворота. Вдруг на утесах, куда нас звал индеец, их показалось около тридцати воинов, певших боевую песню, — ясное доказательство того, что мы стали бы их жертвами, если бы послушались и причалили. Я приказал своим спутникам взять оружие, но стрелять только по моему приказу; мы налегли на весла что было сил и гребли с неимоверной быстротой, но все-таки несколько индейцев бросились в воду и даже плыли нам наперерез. Едва мы направили на них ружья, они нырнули и вышли на берег, оставив нас а покое. Таким образом мы благополучно избавились от опасности. Мне не довелось узнать, из какого племени были эти индейцы.
Неделю спустя мы были уже в форте Питер; это большое торговое поселение на границе с племенем сиу. У индейцев было полторы тысячи вигвамов и громадные стада лошадей.
Комиссионер форта Лайдлоу, у которого я остановился, привел ко мне вождей и воинов, которые хотели, чтобы я сделал их портреты. Мне поставили для этого особую палатку, куда я перенес все принадлежности для рисования.
Первым я сделал портрет вождя Га-вон-же-ла в его парадном костюме.
Он и главный их лекарь были в восторге. Лекарь объявил, что это чудо великого белого лекаря, которого научил Великий Дух. Когда индейцы увидели портрет своего вождя, изумлению их не было пределов.
Желавших иметь свои изображения было так много, что я установил для них очередь.
Но, в конце концов, моя живопись кончилась довольно плачевно. Лайдлоу привел как-то красивого молодого воина в полном вооружении и сказал:
— Мой друг Маг-то-чи-га просит нарисовать его портрет, и хотя он не вождь, я надеюсь, что вожди разрешат иметь портрет такому смелому, храброму воину.
Вожди согласились, я принялся за дело. Но, к несчастью, я изобразил его в три четверти. Рядом с нами находился вождь Чон-ка (Собака), известный своей злостью и завистливостью. Вдруг он сказал Маг-то-чи-гу:
— Ты — только половина человека.
— Кто это говорит? — спокойно спросил Маг-то-чи-га.
— Я говорю. Чон-ка умеет доказывать свою правоту, когда он что-либо утверждает. Вот Чон-ка видит, что и мудрый белый лекарь признает половину твоего лица ничего не стоящей, потому и оставил ее в тени. Значит, ты — половина человека.
— Хоть я и половина человека, — возразил все так же спокойно Маг-то-чи-га, — но все-таки я докажу Чон-ке, что я больше него.
Чон-ка в ярости выбежал из моей палатки, а Маг-то-чи-га бесстрастно и спокойно досидел до конца сеанса и в благодарность подарил мне пару красивых мокасин. Но, вернувшись в свой вигвам, он зарядил ружье и, пав ниц, прочитал краткую молитву Великому Духу.
В это время пришел Чон-ка и сказал:
— Пусть теперь Маг-то-чи-га с оружием покажет свою силу, Чон-ка ждет его.
Но едва Маг-то-чи-га бросился на вызов из вигвама, как пуля Чон-ки пронзила ему ту часть лица, которую он назвал ничего не стоящей.
Как только раздался выстрел, все бросились из моей палатки, я остался один. Ко мне вбежал испуганный Лайдлоу и закричал:
— Что вы наделали? Теперь воины Маг-то-чи-ги вооружаются, чтоб отомстить Чон-ке и его воинам. Бежим скорее в форт, и дай Бог, чтобы нас тут не скальпировали. Все индейцы обвиняют вас в гибели Маг-то-чи-га.
Мы вынуждены были бежать в форт, крепко заперлись и потушили огни. Но уже к утру тревога улеглась, хотя и с той и другой стороны были убитые и раненые воины. Чон-ка же успел скрыться.
Мы отправились опять в деревню и высказали свое сочувствие жене убитого и поднесли ей и родственникам подарки; но я видел, что отношение племени ко мне сильно изменилось, и, собрав пожитки, отправился восвояси.
Подобная же история случилась со мной и в племени омага.
Там я нарисовал также в три четверти портрет одного молодого воина.
Он долго смотрел на него и сказал:
— Я смотрю всем прямо в глаза, а здесь в сторону. Переделай глаза.
Но мне не хотелось портить такое удачное изображение, и я медлил. Тогда он прислал сказать, что ждет меня перед вигвамом, чтобы сразиться в поединке. Делать нечего, мне пришлось исполнить его требование и перерисовать портрет. Тогда он остался очень доволен и даже отблагодарил меня подарком.
XI
После долгого плавания мы добрались наконец до Сент-Луи. По дороге нам пришлось видеть страшный степной пожар по берегу Миссисипи. Причалив в Сент-Луи к пристани, мы оставили нашу лодку у одного парохода на несколько часов. Но когда я вернулся, то моей лодки, о которой так заботились мэнданы и сиу, и след простыл.
Через год вдвоем с англичанином мистером Вудом мы в маленькой лодке поднялись по Лисьей реке до ее истоков. Расстояние оттуда до Висконсина, притока Миссисипи — только три мили, и потому, взвалив лодку себе на плечи, мы ее донесли до этой реки и спустились до Миссисипи.
По Миссисипи мы с трудом плыли вверх, до порогов святого Антония, а оттуда свернули в реку святого Петра, невдалеке от которой находятся знаменитые каменоломни красного трубочного камня, из которого индейцы выделывают свои калюметы.
Эти каменоломни находятся на земле сиу. Когда они узнавали, что мы желаем их осмотреть, то сначала, думая, что мы правительственные агенты и явились для оценки и продажи каменоломен, не захотели нас пустить туда. Но мы убедили индейцев, что уважаем их святыни, и тогда нас пропустили, но послали двадцать воинов в сопровождение. После осмотра каменоломен индейцы сами предложили нам посмотреть Каменного лекаря. Мы с радостью приняли их предложение и направились верхом к высокому холму, покрытому травой.
На его вершине лежит человеческая фигура, растянув руки и ноги, сложенная из плоских камней; длиной она до трехсот футов. Ни один индеец не выедет на охоту или войну, не положив маленького камешка возле статуи Каменного лекаря.
Затем индейцы рассказали нам легенду о «Громовом Гнезде», где маленькая птичка в жаркие, знойные дни сидит на яйцах, таящих в себе гром. Это место было недалеко от Каменного лекаря, на вершине холма.
Мы упросили их показать нам это место. Наш проводник и переводчик, когда мы прискакали к холму, велел всем сойти с лошадей, и пешком мы стали подниматься на холм, весь поросший кустами орешника. Не дойдя нескольких саженей до священной рощи, где вьет гнездо легендарная птица, все индейцы в виде жертвы бросили на землю по листу табаку. Я направился было дальше, к роще, но индейцы со страхом упали ниц, и их стоны заставили меня отказаться от моего святотатственного намерения — завладеть этой птицей, одним из символов их веры...
Потом мы вернулись к своей лодке, но вскоре сели на пароход. Я помнил, как быстро исчезла моя лодка в Сент-Луи, и потому попросил капитана взять ее на пароход со всеми моими вещами. Но как он ни уверял, что на его пароходе ничего плохого не может случиться, я уже на другой день убедился в обратном, так как из моей каюты пропал узел с очень ценными для меня вещами — индейскими костюмами, мокасинами, трубками, из которых я составлял себе коллекцию.
XII
Мне удалось посетить еще племена команчей, делаваров, мошкан, осагов, ирокезов и другие.
Вследствие недоразумений, возникших у правительства с этими племенами из-за границ, сюда был послан полк драгун под командой полковника Генри Доджа. Полк имел приказ, сообразуясь с обстоятельствами, подчинить индейцев силой или уладить дело мирным путем.
Я выпросил себе и своему другу Джозефу Чедуику разрешение военного министра отправиться вместе с полком. Мы запаслись лошадьми и мулом для наших припасов. Мой конь, по кличке Черлей, был чистокровный мустанг, сливочного цвета, с черной гривой и хвостом.
Полковник Додж взял в проводники двух делаваров и нескольких других индейцев.
В ожидании выступления полка из форта Джибсона мы с Джозефом научились у этих индейцев многим хитроумным приемам охоты. Например, охотясь на лань, они применяют свисток из коры, звуки которого похожи на голос этих животных. Лань идет прямо на свист охотника. Я сам попался на этот обман, когда мы как-то отправились на охоту в лес.
Осторожно, стараясь не шуметь, я пробирался к зарослям, где мне послышался голос лани. А потом их зазвучало несколько. Радуясь заранее такой добыче, я раздвинул ветки и вдруг к своему смущению увидел индейцев, смеявшихся над моей ошибкой.
Наконец, наш полк двинулся в поход. Мы с Джозефом то отставали, то перегоняли драгун. Дичи было кругом очень много; и мы постоянно запасались свежим мясом. Видели мы также табуны диких лошадей, и однажды нам с Джозефом посчастливилось, несмотря на всю чуткость этих животных, подобраться к ним поближе, пользуясь, как прикрытием, кустами и высокой травой. Я взял с собой бинокль. И когда мы увидели всю красоту и грацию этих животных, нам захотелось поймать хоть одно из них. Но у нас были только ружья; и тут мы вспомнили прием испанцев: они стреляют в хрящевую часть шеи, причиняя лошади неопасную рану, но ошеломленное животное падает, и тут его легко настигают. Так мы и решили сделать. Я прицелился, выстрелил, все стадо умчалось прочь, только раненая лошадь лежала на земле. Но подойдя, мы страшно огорчились: лошадь была убита наповал.
Спустя несколько дней после этого наши драгуны увидели команчей. Каждый день они появлялись то ближе, то дальше, но, конечно, они следили за каждым нашим шагом.
Теперь нужно было быть настороже, и ночью лошадей ставили в середину каре, боясь стомпадо.
Стомпадо — значит страшный шум, тревога. С ужасными криками, потрясая сухими кожами, производящими шум, подобный грому, индейцы ночью, когда солдаты крепко спят, утомленные дневным походом, мчатся к лагерю белых. Испуганные лошади срываются с привязей и бегут во все стороны, солдаты хватают ружья, ищут неприятеля, а его уже и след простыл, но и лошадей тоже нет; они разбежались и стали добычей индейцев. Несколько дней, несмотря на наши опасения, все было тихо и спокойно. Но как-то ночью вдруг раздался выстрел, послышались крики — словом, поднялась сумятица, и лошади помчались из лагеря. Мы с Джозефом спали несколько в стороне. Оказалось, что тревогу поднял часовой: одна лошадь сорвалась с привязи и побежала к кустам, а часовому почудился индеец, и он выстрелил. Джозеф, на счастье, еще не спал и осматривал местность в бинокль, ему хорошо была видна вся эта сцена, так как луна светила ярко. Он и разъяснил все офицерам.
Индейцы же, узнав о бегстве наших лошадей, оказали нам неожиданную помощь: переловили их и привели в лагерь. Конечно, этот поступок не мог не вызвать к ним симпатию и помог окончить наш поход миром.
XIII
Первое племя, так предупредительно пошедшее навстречу нашим предложениям, были команчи. Они выслали к нам сотню воинов и пригласили нас в свою деревню. На некотором расстоянии они просили полк остановиться. Спустя несколько минут во главе трех тысяч всадников навстречу нам выехал сам вождь. Полк наш построился в три линии, впереди стоял полковник Додж со штабом. Проделав перед нами несколько искусных боевых маневров, вождь, окруженный воинами, остановился перед штабом. Возле вождя развевались красное и белое знамя, что означало одинаковую готовность и к войне и к миру — в зависимости от наших предложений. Но едва индейцы увидели у нас белое знамя, как их красное полотнище исчезло, и вождь подъехал к полковнику Доджу. Договор о мире и взаимной торговле состоялся, калюмет дружбы был выкурен.
Мы простояли лагерем возле деревни индейцев почти две недели, в течение которых я наблюдал интересную жизнь и обычаи племени, и мой портфель наполнился заметками и рисунками. Примеру команчей последовали и их союзники, павнии. Я уже упоминал об их вигвамах, крытых сухой травой и похожих на ульи.
Исполнив столь блистательно свою миссию, наш полк отправился обратно в форт Джибсон. Мой конь, красавец Черлей, несмотря на такую длинную дорогу, был совершенно свеж и здоров.
А вот я на обратном пути заразился желтой лихорадкой и пролежал в форте Джибсон более двух месяцев. Джозеф все время хлопотал возле меня, а когда я поправился, по делам он вынужден был уехать на Миссисипи.
Пока я болел, моего Черлея отправили в степь. Я так привязался к этому благородному животному, что решил взять его в Сент-Луи. Но везти лошадь на пароходе было слишком дорого, и я вздумал поехать верхом, прямо через степь, без всякой дороги, но зато самым коротким путем до Сент-Луи: мне пришлось бы сделать всего около пятисот миль.
Я спросил о моем Черлее, и мне сказали, что он совсем одичал; я не поверил и отправился сам за ним в степь. Едва он услышал мой голос, как отозвался тихим ржанием и сначала нерешительно, а потом все быстрее и наконец карьером бросился ко мне и стал ласкаться.
Сборы мои были непродолжительны: небольшой запас провизии, две бизоньих шкуры, кое-какая утварь, необходимое вооружение, — и я был готов в дорогу. Меня дружески проводили несколько вождей ирокезов, чоктавов, криков и семинолов.
Все эти племена живут в семистах милях к западу от Миссисипи. Прежде они жили в Джорджии, Флориде и Алабаме. Они были очень богаты, имели плантации, хорошие жилища, свою культуру, книги. Но зависть и жадность белых загнали их в эти пустыни.
Плодородные земли индейцев притягивали белых, и как только генерал Джексон был избран президентом, так тотчас решено было изгнать племена краснокожих как можно дальше.
Когда послали это решение семинолам, занимавшим Флориду, те отказались наотрез. Их предки жили и умерли на этой земле, которую им дал Великий Дух, и они не уступят ее добровольно. Видя непоколебимое упорство индейцев, белые прибегли к хитрости.
Подкупили вождя Черлея Омотлу и объявили семинолам, что их вождь согласен на договор.
Не веря в измену вождя, индейцы во главе с Оцеолой — храбрейшим воином, пользовавшимся большим авторитетом, явились на совет в правительство. Омотла, думая, что по его примеру поступят и другие вожди, подписал договор об уходе из Флориды в обмен на безграничные степи запада, но тут же был убит сразу семью выстрелами — Оцеолы и шести вождей.
Несмотря на это событие, а также на то, что все знали о подкупе Омотлы, сенат повелел привести в исполнение договор с помощью военной силы.
Оцеола со своими многочисленными приверженцами бежал в леса. За ним был послан отряд в тысячу человек под началом майора Деда, но индейцы устроили засаду, и повторилось то, что было при Виомэнге.
Весть о гибели всего отряда распространилась быстро, разговоры о вероломстве и измене индейцев были у каждого на языке. Но когда сами белые истребляли посредством хитрости или еще более подлых уловок бедных индейцев, газеты называли это славными подвигами.
Шесть лет белые не могли поймать Оцеолу, защищавшего свою землю, и тогда они поступили так: к нему и его воинам был послан парламентер с белым флагом, пригласивший индейцев на переговоры о мире, и когда те явились без оружия, веря в честность белых, их схватили и, связав, отправили в форт Мультри, в Южную Каролину. Как бы вы, мои читатели, назвали эту проделку? Несмотря на далекое расстояние, я поехал в этот форт, чтобы познакомиться с Оцеолой и сделать его портрет.
Вместе с ним было около трехсот воинов, женщин и детей, считавшихся пленниками.
При мне там произошел следующий случай. Один белый торговец обвинил молодого краснокожего воина в краже курицы. Молодой воин только и сказал в свое оправдание:
— Разве хоть один семинол назвал когда-нибудь Чи-Гока вором?
Но торговец привел также неопровержимые доказательства, что на следующий день вожди присудили своего воина к наказанию розгами. Но утром бедного юношу нашли повесившимся. Тогда торговец признался, что он солгал и что у него курица не пропадала. Мной овладело такое чувство ненависти к этому негодяю, что я схватил его за горло и хотел придушить, как собаку. Но офицеры форта отняли у меня мою жертву, а Оцеола сказал:
— Друг мой! Не стоит бить собаку!
Несколько месяцев спустя после моего приезда в Нью-Йорк я с грустью узнал о его смерти.
Теперь я расскажу, как мы с Черлеем путешествовали.
Попрощавшись с моим старым другом, доктором Прайтом, офицерами и индейскими воинами, я выехал из форта на возвышенность. Расстояние, которое я должен был проехать, равнялось пятистам сорока милям.
Местность этой страны была разнообразной: то горы и долины, то тучные степи, то пустыни, то леса.
Ориентировались мы с Черлеем днем по солнцу, а вечером или в туманные дни — по компасу. Здоровье мое поправилось, хотя иногда еще бывали припадки лихорадки.
Пищу себе я добывал охотой. Затем, выбрав удобное местечко с сочной травой, я привязывал на длинном аркане Черлея, сам же разводил огонь и жарил убитую дичь, варил кофе и, хорошо поужинав, расстилал одну шкуру на землю, другой укрывался, седло клал себе под голову и сладко засыпал.
Но однажды ночью нас застала страшная гроза в степи, где не было ни дерева, ни кустика.
Укрепив как можно лучше привязь Черлея, я положил под седло одну из кож, сел на седло и накрылся с головой другой. Всю ночь дождь лил как из ведра, а гром и молния не прерывались почти ни на минуту. Только к утру гроза прекратилась.
Я все больше привязывался к своему Черлею и открывал в нем новые достоинства.
Так, однажды мы вспугнули оленя. Я выстрелил, но олень не упал, а помчался к кустам. Черлей стал горячиться и рваться вперед; я отпустил ему поводья — и вдруг, к моему изумлению, он, нюхая воздух и чуя кровь раненого животного, точно собака поскакал по его следам, и скоро в кустах я увидел мою добычу, но уже мертвой.
XIV
Теперь из степей дальнего Запада мы перенесемся в долину реки Амазонки с ее безграничными лесами, в город Каракас, в Венесуэле. Каракас стоит на границе Южной Америки. Этот город лет шестьдесят тому назад был разрушен землетрясением, причем погибло несколько тысяч жителей. И теперь вблизи города видны страшные пропасти и ущелья, последствия трагедии. Недалеко от Каракаса протекает огромная река Ориноко. Глубина ее такова, что стосорокапушечный корабль, во время спада воды, свободно проходил две тысячи девятьсот верст от устья до Табатинго, а пассажирские пароходы еще на тысячу шестьсот верст.
Здесь я встретился с немецким ботаником Генцем и его слугой. Мы пешком отправились в чудные долины, покрытые самыми разнообразными цветами: лилиями, розами, фиалками. Между этими сказочными растениями можно увидеть гремучих змей.
Берега часто встречающихся ручьев покрыты пальмами, апельсиновыми деревьями, сливами, виноградом.
Луга эти здесь называются льяносами.
Доктор Генц приходил в восторг, собирая коллекцию разнообразнейших растений. Меня же радовало то, что я смог познакомиться еще с двумя племенами индейцев. Здесь в льяносах живут хаймосы и гог-вагивесы. У них есть примесь испанской крови.
Я заносил в свой блокнот все, что мне удалось видеть у этих индейцев, а также рисовал с них портреты. В честь нашего прибытия, благодаря нашим подаркам, трое молодых женщин исполнили красивый и грациозный танец мак-се-о-а (т. е. почетный), и мне посчастливилось его изобразить на полотне.
На обильных равнинах между Каракасом и Ориноко пасутся многочисленные табуны диких лошадей. Кроме их прямого назначения, их отстреливают для употребления в пищу.
Охотятся на них с помощью болы. Бола — это ремень сыромятной кожи, который в середине разделяется на три ветви, длиною до девяти футов каждая, и к концу всех трех прикреплены свинцовые шарики около фута весом. Держа за один шарик правой рукой, всадник вертит остальные над головой, и затем, приблизившись, пускает болу по направлению избранного животного. Первый шарик попадает на шею и ремень закручивается вокруг нее, а два других перехватывают ноги, и животное падает. Потом охотник добивает его копьем или ножом.
Но если лошадь нужна для езды, то здесь также как и везде используют лассо.
Мы с доктором Генцем предполагали добраться до Ангостуры, лежащей верстах в четырехстах ниже по Ориноко, но в городке Чепорро нам сообщили, что хорошо вооруженный отряд инсургентов приближается к Ангостуре (тогда была междоусобная война в Венесуэле), а потому, добравшись до Сан-Диего, мы взяли лодку и поплыли в местечко Барранку, милях в тридцати ниже Ангостуры.
Никогда я не забуду той роскоши тропической природы, которую мы видели.
Наши беседы с ботаником для меня были очень интересны.
Мы затронули тему о пальмах. Здесь их до двухсот видов. Цветы их как бы заключены в громадную оболочку, до своего окончательного созревания. Когда оболочка опадает, распускаются цветы. На них со всех сторон слетаются за нектаром насекомые, колибри и масса других птиц.
Надо сказать, что между всеми ними также идет страшная борьба за выживание, причем, как и везде, жертвами становятся слабые, птички поедают насекомых, а сами достаются своим же собратьям, только сильнейшим.
В этих лесах водится удивительная птица — кампанеро. Ее пение очень напоминает звон колокола. Видеть ее мне никогда не удавалось, поет она или вечером, или на заре. Определить направление, откуда несется ее пение, по какому-то необъяснимому обстоятельству, никак нельзя, и потому я думаю, — не обман ли это слуха?
Однажды мы увидели странное животное, которое висело, покачиваясь на ветке, зацепившись когтями.
— Что это за животное, доктор? — спросил я.
— Его зовут ленивцем, так как самое его любимое занятие спать покачиваясь.
Мне захотелось увидеть, оправдает ли он свое название, если я выстрелю.
Но едва раздался выстрел, как он сделал скачок в сорок футов на другое дерево, с него на третье, бросился в реку и с удивительной быстротой достиг противоположного берега. Вот так ленивец!
В Барранке мы простились с доктором, и я сел на пароход. Сидя на палубе и беседуя с капитаном, я вдруг увидел на островке какие-то удивительные, огромные гнезда на деревьях.
— Не думайте, что это птицы, — сказал мне со смехом капитан, — это племя гуароунас, которое строит свои жилища на деревьях и свои пироги затаскивает туда же. Они покидают деревья только во время наводнения, в остальное же время дикари сидят там, так как грязь и тина, которая остается после спада вод, не дает возможности ходить или плыть в лодке.
Этим оригинальным зрелищем и закончилось мое путешествие.

1 2