А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Таким образом мне предстояло самому позаботиться о своем освобождении, тем более что ветка, на которой я сидел, резала мне тело, и солнце страшно припекало, вызывая нестерпимую жажду. К счастью, карабкаясь на дерево, я инстинктивно удержал при себе ружье, и оставалось теперь воспользоваться им. Старательно зарядив и насадив пистон, я прицелился в ближайшего пеккари и уложил его на месте. Это нисколько не испугало остальных, и они еще теснее окружили мое дерево, угрожающе подымая кверху свои противные морды и точно напрашиваясь на выстрел. Осмотрев свою пороховницу и мешок с пулями, я увидел, что смело могу сделать еще двадцать выстрелов. Двух пеккари я уже убил, и стадо состояло еще из семнадцати штук, так что мне представлялась полная возможность покончить со всеми моими неприятелями. Я так старательно целился, что промахнулся только один раз, и вскоре все пространство под деревом было усеяно трупами и походило на громадную бойню.
Когда пал последний из моих неприятелей, я с облегченным сердцем соскочил на землю и в ту же минуту услыхал голос моего хозяина, который, растопырив ноги и вытаращив глаза, с изумлением смотрел на это небывалое зрелище. Весть об этом происшествии быстро распространилась по всей долине Тройцы, и жители ее объявили меня великим охотником, хотя, вы сами видите, что заслуга моя не особенно велика, и эта встреча с пеккари могла закончиться для меня самым печальным образом".
Глава XVI
НЕУДАЧНАЯ ОХОТА НА УТОК
На следующий день нам встретилось еще несколько голубиных стай, что дало нам возможность возобновить наши запасы. Сухая солонина нам всем уже порядком надоела, и мы не прочь были полакомиться паштетом, которым нас уже угощал Ланти. Нам посчастливилось также застрелить несколько диких уток, и от них разговор перешел к знаменитым канифасовым уткам. Американцы чувствуют особое пристрастие к этим птицам и ставят их даже выше гагар; это, может быть, следует приписать тому обстоятельству, что американец не особенно любит валяться на мягких перинах, тогда как всякий охотно лакомится вкусным и несколько пряным мясом канифасовых уток. Они встречаются вдоль всего американского берега Атлантического океана и редко весят более трех футов. Цветом своим канифасовая утка похожа на обычную дикую, только у канифасовой утки спина и верхняя поверхность крыльев испещрена синими и серыми полосками, которые, пересекаясь, образуют нечто вроде канвы, откуда произошло и само название канифасовой утки. Она принадлежит к перелетным птицам и весной направляется к прохладному прибрежью Гудзонова залива, а в октябре возвращается на юг громадными стаями. Эти утки не любят пресных вод Америки, а держатся главным образом при впадении в море мелких рек, устье которых зарастает диким сельдереем. Его листья темно-зеленого цвета и такой же ствол, а корень этого растения своим вкусом напоминает огородный сельдерей и составляет основную пищу канифасовых уток; где нет сельдерея, там нет и этих птиц.
В поисках своей любимой пищи утки опускаются на дно реки и, вынырнув со своей добычей на поверхность воды, клювом обрывают длинные ланцетовидные листья дикого сельдерея, после чего они или идут в пищу другим породам диких уток, или образуют громадные скопления, которые волнением мало-помалу прибивает к берегу. Дикий сельдерей придает мясу канифасовых уток тот прекрасный вкус, благодаря которому спрос на них до того увеличился, что на рынках Нью-Йорка и Филадельфии за пару этих уток приходилось платить три доллара. За треть этой цены можно на тех же рынках купить прекрасного индюка, и из этого видно, как высоко ценят американцы свою любимую дичь. Понятно, что при таких ценах на канифасовых уток охотятся не только ради удовольствия, но и ради денежных выгод. При этом употребляются различные приемы: переодевание, заманивание собакой и даже специальная лодка с адской машиной, состоящей из множества ружейных стволов. Дело в том, что канифасовые утки отличаются пугливостью, и приблизиться к ним на расстояние выстрела можно только после целого ряда остроумных приспособлений и охотничьих кунстштюков. Эти утки отлично ныряют и спасаются от охотника, даже будучи ранеными. Но пугливость канифасовых уток компенсируется их прирожденным любопытством. Если выдрессировать собаку так, чтобы она бегала по берегу взад и вперед, то это так заинтересует канифасовых уток, что они не замедлят приблизиться к берегу на расстояние выстрела. Случается иногда, что бегание собаки не производит на уток желаемого действия, тогда вокруг туловища животного или на хвост ему привязывают какую-нибудь цветную тряпочку, но если охотники часто появлялись в данной местности, то осторожные птицы держатся вдали от берега и не обращают внимания ни на какие заманивания.
Мне самому, в погоне за утками, пришлось однажды быть героем замечательного приключения. Я жил тогда в доме одного из моих приятелей, имевшего плантации около устья небольшой речонки. Мне страстно хотелось поохотиться на знаменитых канифасовых уток, которых я никогда не видел в природных условиях, хотя и неоднократно лакомился их вкусным мясом. Трудности этой охоты еще больше возбуждали мое желание, и вот в одно прекрасное утро я отправился к тому месту, где водились знаменитые утки. Безо всяких провожатых сел я в небольшую лодку и взял с собой дворняжку, вид которой не радовал глаз, однако она считалась самой подходящей собакой для охоты на уток. Мой приятель был занят своими делами и, к несчастью, не мог сопровождать меня, но так как основные приемы этой охоты были мне хорошо известны, то я надеялся и один справиться с предстоявшими трудностями. Отчасти гребя, отчасти позволяя течению нести себя, достиг я наконец большого пространства, поросшего диким сельдереем, среди которого плавали водяные птицы всевозможных пород. Здесь были обычные дикие и канифасовые утки, а также так называемые американские красногрудки. Найдя подходящее место, я пристал к берегу, привязал лодку к дереву и подыскал себе закрытое местечко в густых кустах. Устроившись надлежащим образом, я послал собаку заманивать уток, но она мало обращала внимания на мои слова и жесты. Животное имело очень дикий и напуганный вид, но я приписал это тому обстоятельству, что собака не успела еще привыкнуть ко мне, и надеялся, что при ближайшем знакомстве она станет послушнее. Однако мне пришлось разочароваться в своих ожиданиях, потому что, несмотря на все мои усилия, собака не трогалась с места, забилась возле меня в кусты и упорно отказывалась идти в воду.
Я имел все основания сердиться на собаку, так как стая в несколько тысяч уток как раз расположилась в полумиле от берега. Если бы собака исполняла свои обязанности, то я мог бы рассчитывать на прекрасную добычу. Но с этим упрямым животным ничего нельзя было поделать, и я только напрасно терял время. Видя, что на берегу дело не ладится, я возвратился к лодке, но к великому моему изумлению, собака последовала за мной и, прыгнув в лодку, заняла там свое прежнее место. Я был так сердит на эту противную дворняжку, что хотел было ее прогнать, но почему-то передумал. Мало-помалу гнев мой улегся, и я задумался, в которую сторону мне теперь направиться. Утки, плававшие как пробки, имели самый заманчивый вид и сидели так густо, как того мог желать самый требовательный охотник. Меткий выстрел уложил бы сразу штук двадцать. Эх, кабы можно было приблизиться к ним! Я ломал себе голову, чтобы найти для этого подходящий способ, и вдруг меня осенила счастливая мысль: прикрыть лодку зелеными ветками и предоставить ветру или течению нести меня вместе с ней. Охотясь на обыкновенных диких уток, я уже неоднократно и с успехом прибегал к этой хитрости. Может быть, поддадутся на нее и канифасовые утки! Ветер дул как раз с надлежащей стороны, и я надеялся, что лодку, прикрытую зелеными ветками, трудно будет отличить от зарослей дикого сельдерея.
Поработав с полчаса, мне удалось придать лодке такой вид, что издали любой принял бы ее за плавучий остров, поросший зеленью. Вначале я помогал течению веслами, но, приблизившись к уткам, перестал грести и улегся на дно лодки, откуда мне представлялась полная возможность видеть между ветками все, что происходило вокруг меня. Ветки, привязанные к лодке, служили как паруса, и лодка, хотя и медленно, продолжала подвигаться вперед даже тогда, когда очутилась в густых зарослях сельдерея, - очевидно, ветер был для меня благоприятен и нес меня к уткам. Помню только, что солнце сильно припекало. На дворе был уже ноябрь месяц, но еще не прошло так называемое индейское лето, и жара была нестерпимой. Ветки не позволяли прохладному ветерку освежать меня, и не будь у меня надежды на стоящий выстрел, я, конечно, не стал бы так мучиться. Утки, не предчувствуя ни малейшей опасности, сами понемногу подвигались мне навстречу. Оказалось, что канифасовые утки были не одни, их всюду сопровождали так называемые американские красногрудки, и меня живо заинтересовала война, которую постоянно ведут между собой эти две породы птиц. Красногрудки не умеют хорошо нырять и в этом отношении не могут тягаться с канифасовыми утками. Это не мешает тем и другим птицам одинаково любить корни сельдерея, но красногрудки могут только путем грабежа раздобыть себе это лакомое кушанье. Но открытое нападение не привело бы ни к чему, так как канифасовые утки гораздо сильнее красногрудок, поэтому приходится рассчитывать только на внезапность нападения.
Ныряя, канифасовая утка должна некоторое время оставаться под водой, прежде чем ей удастся вырвать сельдерей с корнем, после того она спешит выбраться на поверхность воды, где в первый момент находится в состоянии временной слепоты. Красногрудка этим пользуется, набрасывается на сельдерей, который утка держит в своем клюве, и спешит куда-нибудь подальше от ограбленной, чтобы на свободе воспользоваться плодами ее трудов. Утка иногда сердится и преследует воровку, но в большинстве случаев канифасовая утка относится к этим проделкам с философским спокойствием и, подышав воздухом, снова опускается на дно.
Присматриваясь к этой борьбе, я увидел еще одну породу уток, известных среди охотников как красноголовки. Они не едят корней сельдерея, но довольствуются его листьями, которыми пренебрегают первые две породы птиц. Несмотря на эту разницу в пище, мясо красноголовок ценится почти так же высоко, как и мясо канифасовых уток, на рынках их часто путают люди, не обращающие внимания на форму и цвет клюва этих двух птиц: у красноголовок он голубоватого, а у канифасовых уток - темно-зеленого цвета.
Пока я занимался этими наблюдениями, лодку мою понесло к уткам так близко, что оставалось только хорошо прицелиться и спустить курок. Из одного ствола я намеревался выстрелить по плавающим птицам, а другой заряд приберегал для стаи, когда она вспорхнет. Сказано - сделано, и в результате оказалось, что на воде плавало штук двадцать убитых уток. Но ни одна из них не попала в мои руки, так как в следующее мгновение внимание мое было привлечено таким обстоятельством, которое заставило меня совершенно забыть о красноголовых, диких и канифасовых утках. Еще раньше, приближаясь к этим птицам, я несколько раз с удивлением посматривал на странное поведение моей собаки. Она лежала в тени веток, забившись в переднюю часть лодки, но время от времени вскакивала, как-то по-особому взвизгивала, поглядывала вокруг рассеянным взором, и опять ложилась на свое прежнее место. Кроме того, время от времени ее начинало так сильно трясти, что даже зубы ее непроизвольно и неприятно щелкали. Занятый своими утками, я хотя и видел все это, но не придавал никакого значения, полагая, что собака не особенно привыкла к речным прогулкам. Но не успел я разрядить свой второй ствол, как собака до такой степени привлекла к себе мое внимание, что в продолжение доброй секунды я не мог думать ни о чем другом. При звуке выстрела животное вскочило на ноги и теперь с жалобным воем стояло всего в трех шагах от меня. Глаза его неподвижно остановились на мне с диким, неестественным выражением, из раскрытой пасти свесился воспаленный язык, и изобильная пена текла по губам. Тут только я понял, что собака неожиданно взбесилась!
Мне уже не раз случалось видеть бешеных собак, и признаки водобоязни были мне хорошо известны. Я ожидал неминуемой гибели и первое время находился в состоянии полного оцепенения.
Смерть, ужасная смерть смотрела на меня глазами этого животного! Потом инстинкт самосохранения заговорил во мне, и я, подняв ружье, взвел курок. Но, как видно, страх отшиб у меня память, и я совершенно забыл, что за минуту перед этим разрядил оба ствола, стреляя в уток. Собака находилась так близко от меня, что при малейшей попытке зарядить ружье она имела полную возможность броситься на меня и помешать этому намерению. Оставалось только повернуть ружье прикладом вверх и действовать им как дубиной в случае необходимости. Я осторожно сделал это и в то же время отступил назад к самому рулю. Но от этого мое положение мало улучшилось, ибо моя лодка была таких маленьких размеров, что достаточно было одного неосторожного движения, чтобы опрокинуть ее. А мне к тому же приходилось стоять и готовиться к битве с бешеной собакой! Да при этих условиях даже и искусный канатоходец, и тот бы не смог сохранить равновесие! А собака по-прежнему продолжала стоять, опираясь передними лапами на одну из скамеек и вытаращив на меня свои жуткие глаза. Я боялся пошевелиться, опасаясь, что какое-нибудь неосторожное движение с моей стороны даст повод для нападения. Первое время я было хотел покинуть лодку и броситься в воду; место было довольно мелкое, не глубже пяти футов, но зато дно было покрыто мягким илом, так что ноги мои, чего доброго, могли погрузиться еще на целый фут, так что здесь нечего было и думать о том, чтобы перейти вброд.
Не попробовать ли мне достигнуть берега вплавь? Но лодка отстояла от него на добрую полумилю, и едва ли кому-нибудь удалось бы в одежде проплыть подобное расстояние. А с другой стороны, я был почти уверен, что при первой попытке с моей стороны раздеться собака не преминет броситься и искусать меня. Но если бы мне даже и удалось снять одежду и броситься в воду, то что мешало собаке перескочить через борт лодки и напасть на меня в воде? Я содрогнулся при одной мысли об этом... Таким образом, пришлось отказаться от всяких попыток к бегству и неподвижно ждать решения своей участи; я боялся даже сильно дышать, чтобы этим не нарушить нашего временного перемирия. Так прошло несколько минут, которые показались мне вечностью. К довершению ужаса я заметил, что лодку быстро несло вперед, и она, выйдя из зарослей дикого сельдерея, направлялась в открытое море. А там как раз виднелся целый ряд скал, и было ясно, что лодка, предоставленная самой себе, через десять минут неминуемо должна была наскочить на эти скалы. Мне, таким образом, предстоял выбор: или прогнать собаку, которая мешала мне взяться за весла, или избежать битвы с нею и дать лодке разбиться вдребезги. В последнем случае меня ожидала верная смерть, тогда как борьба с собакой могла еще закончиться в мою пользу. Собака точно поняла мысли, которые с быстротой молнии пролетели в моей голове; животное переменило свое положение, соскочило со скамейки и с пугливым видом опять забилось в свой угол.
Первым моим движением было броситься к веслам, но потом я решил, что на всякий случай не мешает зарядить ружье. Это, конечно, было сопряжено со значительной потерей времени, так как шум прибоя уже явственно доносился до моих ушей. Я быстро зарядил оба ствола, взвел курки, ни на минуту не теряя из виду малейших движений собаки. Если бы болезнь не лишила свойственного ей ума, то она, конечно, поняла бы, к чему клонятся те движения, которые я проделывал, и прервала бы их немедленным нападением.
Хотя шум прибоя грозно напоминал о близкой опасности, но я не смел спешить и решился даже приложить приклад к плечу, чтобы прицелиться в собаку, тихонько наклонил ружье и, когда мне показалось, что дуло приняло надлежащее направление, быстро спустил курок.
За шумом прибоя выстрела почти не было слышно, но я увидел, что собака опрокинулась на бок и судорожно задвигала ногами; красное пятно между ребрами указывало на то место, куда попал заряд, и надо полагать, что рана была смертельной. Но для большей безопасности я вторично прицелился и разрядил на собаку второй ствол ружья. С этого момента движения ее прекратились, и она вытянулась на дне лодки во всю свою длину. Но и я тоже находился на волосок от смерти, так как лодка достигла уже пенистой полосы и вертелась на воде как перышко. К счастью, я умел отлично грести и с силой отчаяния налег на весла.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19