А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Хорошо.
Врач снова зажал двумя пальцами нос и склонился над трупом, извлекая из карманов покойника ключи, деньги, носовой платок, карандаш, папиросы и, наконец, сложенный вчетверо листок.
Как только с этой процедурой было покончено, судья сказал, обращаясь к начальнику муниципальной гвардии Томельосо:
– Будьте добры, Мануэль, позаботьтесь о деньгах и прочих вещах доктора. У меня нет времени дожидаться альгуасилов. И передайте все это в суд.
– Хорошо, сеньор, – с готовностью согласился Плиний, отдавая честь судье. И тут же спросил, адресуясь к зевакам: – Не найдется ли у кого-нибудь из вас газетки?
Один из толпы протянул Мануэлю целлофановый пакет.
– Вот, возьмите, я понесу сыр в руках.
Плиний взял пакет, и они вместе с доном Лотарио, как два заправских детектива из кинофильмов, стали осторожно брать каждый предмет кончиками пальцев и класть его в пропахший сыром пакет.
«Мертвый дон Антонио почему-то выглядит гораздо меньше, худощавее и моложе, чем при жизни», – подумал Плиний.
Высокие пузатые глиняные кувшины, застыв в неподвижности, казались немыми свидетелями происшедшей здесь драмы.
Труп доктора увезли в морг, где должны были произвести судебную экспертизу, а Плипий и дон Лотарио сели в машину, и комиссар с нетерпеливой поспешностью стал изучать каждую вещь, извлеченную из карманов дона Антонио. Но ничего особенного не обнаружил. Стекло наручных часов было разбито, шариковая ручка сломана пополам. Прежде чем передать вещи доктора в суд, Плиний попросил дона Лотарио остановить машину у площади и, сидя на заднем сиденье, аккуратно переписал список больных, которых доктор посетил пятнадцатого октября.
– Много их?
– …четыре… пять, шесть… ровно семь.
– Ты думаешь, этот список нам чем-нибудь поможет?
– Надеюсь.
– Разумеется, того, кто заезжал за ним на машине ночью, в этом списке нет?
– Конечно. Не мог же он вписать его после того, как посетил.
– Но совершенно очевидно, что этот визит доктора был последним.
– Одним словом, сеньор, вы хотите сказать, что список нам ничем не поможет? А вдруг? Чем черт не шутит!
Когда Плиний вернулся из здания суда, где оставил вещи дона Антонио, он сказал ветеринару:
– Завтра нам предстоит навестить всех, кого доктор посетил в тот день. Посмотрим, может, удастся напасть на след. Это единственная соломинка, за которую мы можем ухватиться, потому что вскрытие нам ничего не даст. И так ясно, что дон Антонио либо свалился в подвал, либо его туда столкнули.
– Кто бы мог подумать, что Антонио так страшно кончит свои дни. Просто в голове не укладывается. Бедняга!.. Да, между прочим, я не видел сестры доктора.
– Судья сказал, что она не захотела видеть его мертвым…
– Странная женщина! Впрочем, день свадьбы твоей дочери кончился не менее странно… Тебя отвезти домой?
– Да, будьте добры. Бедненькая Грегория там совсем одна.
На следующее утро, попив кофе, Плиний не ушел, как обычно, из дома. Ему было жаль Грегорию, которая впервые оставалась одна с тех пор, как Альфонса окончила школу. Сделав вид, что ему надо изучить список больных, которых дон Антонио посетил в тот злополучный день, Мануэль водрузил на нос очки и поудобнее уселся в кресле.
– Интересно знать, по какому такому случаю ты сегодня расселся здесь в кресле, а не пошел с утра пораньше к своей кондитерше и к дону Лотарио?
– Ни по какому. Просто так. Мне надо просмотреть вот этот список.
– Он слишком короткий, чтобы изучать его, сидя в кресле.
Судя по всему, Грегория не испытывала чувства одиночества. Мануэль облегченно вздохнул, закурил сигарету, сложил листок и попрощался с ней, спросив на всякий случай:
– Какие будут поручения?
– Не задерживайся, пожалуйста, сегодня мы с тобой обедаем вдвоем.
Позавтракав в кондитерской Росио, Мануэль и дон Лотарио посидели немного на террасе казино «Сан-Фернандо».
– Привет, Мануэль, что это ты тут сидишь вместо того, чтобы вести расследование по делу смерти Антонио, как тебе велит долг? – спросил Фараон, подсаживаясь к ним.
– Да вот докуриваю сигарету и собираюсь отправиться в контору… Все еще никак не могу прийти в себя после свадьбы дочери.
– Да, выдавать дочек замуж не то что женить сыновей. Когда женился мой Курито, с меня словно с гуся вода. А вот когда вышла замуж моя Сара, я несколько дней ходил как в воду опущенный.
Имя дочери Фараона напомнило Мануэлю о другой Саре, учительнице, и обо всем, что было с ней связано.
Фараон отошел и присоединился к соседней компании поболтать. А Мануэль достал уже известный нам список больных и стал читать его вслух, делая паузу после каждой фамилии или адреса.
Неожиданно Плиний увидел нотариуса, который, держа под руку жену, переходил с ней через площадь. И, как всегда, отметил про себя его элегантность. Жена рядом с ним выглядела невзрачной простушкой, одетой слишком скромно… И вдруг на память ему пришли слова «иберийский фарс», который якобы произошел с доном Антонио в тот день… «Иберийский фарс»… Чисто интуитивно, как сказал бы дон Лотарио, его мысли обратились к Саре, к разговору с ней у него дома, в столовой. Он вспомнил, что совсем забыл спросить, не говорил ли ей дон Антонио в ту ночь об этом «иберийском фарсе».
Тут же, не откладывая в долгий ящик, как делал всегда, принимая какое-нибудь оперативное решение, Плиний вошел в казино, разыскал в телефонной книжке фамилию учительницы и позвонил ей, чтобы узнать, дома она утром или в школе. К телефону подошла сама Сара. Она ответила ему, что дома и, конечно, примет его.
Вернувшись на террасу, Мануэль рассказал дону Лотарио о своем желании повидать учительницу и объяснил, почему это необходимо.
– Отвезти тебя к ней?
– Нет, я пойду пешком. А ты жди меня здесь.
На третий звонок ему открыла дверь учительница. Она была в вельветовых брюках и туфлях на высоченных каблуках.
– Что нового, сеньор Мануэль? – спросила она печально.
Сара была превосходно сложена, и Мануэля нисколько не удивило, что дон Антонио прельстился ею.
Они уселись в камышовые кресла под навесом в небольшом садике. Несмотря на беспредельное горе девушки, жизнь светилась в ее глазах, угадывалась в каждом движении ее упругого, сильного тела.
– Простите, что побеспокоил вас, сеньорита Сара, но мы все еще топчемся на месте. Просто не знаем, за что ухватиться.
Сара помолчала немного, сдерживая слезы, а затем, судорожно глотнув, произнесла:
– Я ничего не могу сообщить вам нового, Мануэль, кроме того, о чем уже сказала… Могу только добавить, что нисколько не сомневалась, что его нет в живых.
– Почему?
– Не знаю. Сердцем чувствовала с первой же минуты его исчезновения.
– …Я пришел к вам, чтобы еще раз поподробнее расспросить о доне Антонио. Может быть, мне удастся найти хоть какую-нибудь зацепку.
– Вам виднее, Мануэль. Спрашивайте.
– Может, он кому-нибудь стоял поперек дороги? Или ему кто-то угрожал?
– Трудно сказать. Вы ведь знаете, Мануэль, он всегда держался очень естественно… Как бы вам получше объяснить?… Был одинаково ровен со всеми. А потому не вызывал у людей ни особых симпатий, ни антипатий. За исключением меня и нескольких своих друзей, он ко всем проявлял чисто профессиональный интерес. И мало с кем общался. Так что, Мануэль, вы уж меня извините, но вряд ли кто-то покушался на его жизнь. Скорее всего он упал в подвал через отверстие или «люк», как вы тут его называете, решетка которого была открыта.
– А вам известно, что он упал туда только через час после того, как ушел от вас, хотя ваш дом в двух шагах от этого заводика?
– Да, я слышала об этом. Но вполне вероятно, что он вернулся от меня домой, а потом за ним кто-то заехал и увез к тяжелобольному. Так случалось не раз. Антонио называл такие вызовы «ночной вахтой врача».
– Действительно, его видели выходящим с кем-то из машины в половине четвертого утра, и, если рассуждать логично, тот, кто заезжал за ним на машине, должен был бы отвезти его обратно… А если он пошел домой один, пешком и свалился в открытый «люк», то на другой же день кто-нибудь увидел бы открытую решетку и сообщил нам… а может, еще и сообщит.
– Вам виднее, Мануэль. Вы лучше разбираетесь в таких делах, на то вы и полицейский. Не могу понять только, кому понадобилось, если все так, как вы говорите, лишать его жизни.
– Многие убивают ближнего в порыве минутной злобы, просто необъяснимой потом… У меня к вам просьба, Сара: взгляните, пожалуйста, на этот список больных, которых дон Антонио должен был посетить в тот день. Возможно, одна из фамилий вам что-то подскажет.
Сара надела очки в очень тонкой оправе и внимательно просмотрела список. Дочитав его до конца, она опустила взгляд и печально улыбнулась.
– Чему вы улыбаетесь?
– Я плохо знаю жителей Томельосо, но мне вспомнилось, как в ту ночь Антонио рассказал мне об одном пренеприятном случае, который произошел, когда он был с визитом у Гомеса Гарсии. Осматривая его дочь по поводу какой-то болезни, Антонио обнаружил, что она беременна, и со свойственной ему откровенностью, не подумав о том, что она не замужем, сказал что-то вроде: «Эта болезнь не имеет никакого отношения к ее беременности». Услышав такое, Гомес Гарсиа набросился на Антонио, требуя, чтобы он взял свои слова обратно, что его дочь порядочная девушка и бог знает что еще.
– Да, мне нотариус говорил о том, что Антонио упоминал о каком-то «иберийском фарсе», который произошел с ним в тот день.
– Мне он тоже назвал это «иберийским фарсом». Так, значит, и нотариусу он рассказал об этом?
– Нет, только обещал рассказать. Скорее всего речь идет о Гомесе Гарсии, который поселился в Томельосо сразу же после войны.
Плиний никак не мог понять, за что эта жизнерадостная девушка полюбила такого заурядного, ничем не примечательного человека, как дон Антонио, который, казалось, даже улыбаться не умел, а смеялся всегда через силу и никогда не смотрел собеседнику в глаза.
Уже стоя на крыльце, Мануэль представил себе, как Сара прощается с доном Антонио, и едва сдержал улыбку. Еще раз извинившись за непрошеное вторжение, он решил пройти мимо злополучных «люков» винного заводика Пабло Касаса.
«Любопытно, – снова подумал он, – что все события той ночи, связанные с доктором, сосредоточены на маленьком участке города: на улице Сервера, где живет учительница и находится завод; на улице Клаудио Коэльо, где живут Гомес Гарсиа и его беременная дочка, и на улице Толедо, которая в этой части перекопана из-за строительных работ, где Бернардино Лопес видел, как доктор вышел с кем-то из машины в половине четвертого ночи и они куда-то направились вдвоем. Но куда?»
Заметив Плиния, прохаживающегося перед винным заводиком, соседи стали с интересом наблюдать за ним из окон и с балконов.
Но Плиний ни на кого не обращал внимания. Он думал лишь о том, что именно здесь, на этом маленьком участке города, кроется ключ к разгадке таинственной смерти доктора.
Ему вдруг вспомнилось безжизненное тело дона Антонио, перевернутое на спину, сырая земля на окоченевшем лице и пожелтевшая рука, протянутая к саквояжу с медицинскими инструментами.
– Как дела, Мануэль, двигаются помаленьку? – спросил его какой-то прохожий.
Внезапно Мануэль остановился и посмотрел вверх. Городские фонари на улице Сервера стояли на большом расстоянии друг от друга. И фактически зарешеченные «люки», вытянувшиеся вдоль всего тротуара перед заводом, освещал один-единственный фонарь, вернее, металлическое бра, лампочка в котором была разбита… «Вот дурень, как же я вчера не заметил, что лампочка разбита? Ведь здесь не так уж много соседей и будет совсем нетрудно выяснить, с каких пор она разбита… Лампочка хоть и висит не слишком высоко, но все же надо быть довольно метким, чтобы в нее попасть камнем, или достаточно высоким, чтобы дотянуться до нее палкой».
Мануэль еще раз внимательно осмотрел решетки «люков», которые были вровень с заасфальтированным тротуаром, затем постоял в раздумье и, закурив сигарету, отправился в центр города… «Должно быть, уже известны результаты вскрытия…»
По дороге он намеревался заглянуть в казино «Сан-Фернандо», где его наверняка ждал дон Лотарио.
Дон Лотарио действительно дожидался его там в обществе своего племянника Рубио и нескольких его приятелей – студентов.
– В путь, Мануэль!
– О чем это вы рассказываете им с таким пылом?
– Да вот о том, что здесь, в Томельосо, еще довольно долгое время после войны было полным-полно мулов и пятеро-шестеро ветеринаров и столько же кузнецов едва справлялись с работой.
– Особенно много их было по субботам, – поддержал друга Плиний. – Куда ни глянешь – мулы: одних выводили из загонов, запряженных в телеги, других вели подковывать. Бесконечное число мулов входило и выходило из ворот почти всех домов городка, начиная с полудня и до самого позднего вечера.
– А еще я им говорил, Мануэль, что раньше все было иным, даже городские звуки. Только десятка два-три жителей имели собственные машины, а по некоторым улицам в течение недели не проезжал ни один автомобиль. Тишина, с которой теперь покончено навсегда, нарушалась лишь тарахтеньем повозок по мощеным мостовым. В домах же, если, конечно, кто-нибудь не пел, стояло полное безмолвие. Только по субботам да по воскресеньям слышались топот и мычание мулов в стойлах. Люди настолько привыкли к тишине, что чириканье воробья казалось им концертом… Я говорил им также, что, если бы наши предки, привыкшие к тогдашней тишине, вдруг воскресли, они не выдержали бы современного шума. Зато в каждом доме имелся курятник, и день начинался с кукареканья петухов, едва брезжил рассвет.
– А потом принимались звонить церковные колокола, – добавил Плиний, смеясь, – по любому поводу и без всякого повода.
– Вот, вот… и к заутрене, и к обедне, и к торжественной мессе, и во славу всех святых.
– Мало того. Они трезвонили по каждому усопшему так, словно хотели вогнать нас всех в могилу. Нет, я нисколько не сожалею о прошлом.
– И я тоже. Если не считать, конечно, навсегда ушедшей молодости.
– Что касается вас, дон Лотарио, очень сомневаюсь. Раньше вы едва поспевали ставить скотине клейма и посещать загоны, а теперь вы видите животных только на картинках в своей лечебнице.
– Ты, наверное, хочешь сказать этим, Мануэль, что я тогда сколотил себе целое состояние.
– А когда же?
– В сравнении с тем, сколько мне приходилось трудиться тогда, я теперь зарабатываю денег гораздо больше.
За этим разговором и застал их инспектор Мансилья, входя в казино.
– Тайна проясняется, Мануэль!
– А я решил, что мы с вами не увидимся в наших благодатных краях до самого рождества Христова.
– Но, как видите, я здесь.
Мансилья незаметно дал понять Мануэлю, чтобы он подошел к нему.
– Прошу извинить, но я должен вас покинуть, – сказал Мануэль студентам и направился к инспектору.
– Уже есть результаты вскрытия.
– И что же?
– Ничего нового. То, что я и предполагал. Он умер в результате падения. Похороны состоятся около пяти, так что я пробуду тут до вечера. Хотите, пообедаем вместе?
– Пригласите дона Лотарио. К сожалению, мне придется отказаться. Меня ждет дома жена, она там совсем одна после свадьбы дочери.
– Понятно. В глубине души вы не только отличный отец, но и превосходный муж.
– Я самый обыкновенный человек.
В начале пятого оба блюстителя порядка и ветеринар отправились на кладбище в машине инспектора.
Весь медицинский персонал города, нотариус, приятели и множество пациентов дона Антонио ожидали начала погребения. В часовне, сидя возле закрытого гроба, с отрешенным видом молилась сестра доктора – сеньора наваррская.
Остальные обсуждали, каким образом дон Антонио мог провалиться в подвал, и высказывали самые невероятные предположения. Увидев Плиния, Мансилью и дона Лотарио, кое-кто из них приблизился к блюстителям порядка, желая узнать, каково их мнение на этот счет. Большинство склонялось к тому, что доктор разбился в результате падения, что это просто несчастный случай. Блюстители порядка отмалчивались и, воспользовавшись первым удобным моментом, отошли в сторону. Подъехал мотоцикл, на котором восседал мужчина во всем черном.
– Это священник? – поинтересовался Мансилья.
– Нет, у священника мотоцикл побольше, – ответил комиссар.
– Это похоронщик, – пояснил дои Лотарио, усмехнувшись.
– Вы хотите сказать – могильщик?
– Нет, именно похоронщик. У нас в городе есть специальный человек, который занимается всеми похоронами.
– В вашем городке, как я погляжу, есть все. А у нас в Алькасаре, насколько мне известно, такого похоронщика нет.
– У вас в Алькасаре много чего не хватает, хотя там и проходит железная дорога.
– Наверное, поезда все и увозят.
Когда священник отслужил молебен, несколько мужчин из числа приятелей доктора подняли гроб и понесли к первой галерее. За гробом шла сестра дона Антонио, пристально глядя себе под ноги, словно боялась что-то раздавить.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13