А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Нет истины за стенами ашрамов, сказал он мне, – хотя иные и думают, что сидят на ней своими тощими задами, как на сундуке с изумрудами. Глупцы! Забыли они, что Митра велел делиться…? Однако, как я скоро убедился, заботила его вовсе не истина, а содержание мешка, который мудрец сей таскал повсюду, ни на миг с ним не расставаясь.Стоит ли говорить, сколь заинтересованно отнесся я к ученичеству у пандида? Мне казалось весьма привлекательным, почитав мантры на свадьбах и похоронах, получать за это щедрые подарки и обильную пищу. Душа моя устремилась навстречу богам, алкая их благословения. Клянусь хвостом обезьяны, я готов уже был обратиться на путь истинный и сделал бы это, если бы не проклятые звезды! Именно они отвратили меня от изучения необходимых в пандидском деле молитв и притянули взор мой к мешку учителя.– Подозреваю, он таскал там не свитки, – ухмыльнулся Конан. Повесть Чилли все более занимала молодого варвара.– Именно! – воскликнул рассказчик. – Не свитки, не четки и благовония, а золото таскал старец в мешке своем. За свои услуги брал он только золотыми монетами, даже у бедняков, которые зачастую отдавали последнее: как известно, на свадьбу да на похороны не скупятся. Мешок был толстый, как подушка, да и использовался сходно на ночь пандид клал его под голову, а спал столь чутко, что открывал глаза, как только на лоб ему садился комар. Днем же ему почти нечего было опасаться: как известно, даже самые отпетые негодяи избегают открыто грабить бродячих слуг Митры, страшась гнева Всевидящего.– Клянусь шкурой волка, – заметил киммериец, провожая глазами хорошенькую служанку, – главная опасность для его сокровищ была у старика под боком. Будь он поумней, забыл бы о разбойниках да приглядывал бы получше за собственным учеником…– Может, он и не был так уж глуп, – возразил Чилли, – да и вел я себя тише воды, ниже травы. Изо всех сил старался услужить старцу – каждый божий день купал его в реке, растирал ноги, таскал на спине, когда тот уставал в пути, а, случалось, и выпрашивал подаяние. Со временем пандид уверился в моем благочестии и стал доверять все, кроме мешка. Я же не терял надежды, памятуя о том, что терпение – высшая добродетель истинного подвижника.Как-то раз, когда долго уже не случалось ни праздников, ни свадеб, ни похорон, ходили мы по селениям и собирали «святое подаяние». Это с мешком-то золота! Мысленно я проклинал старца и сулил ему язву или другой какой мор, но внешне оставался почтительным, стараясь, чтобы на лице моем кроме легкой придурковатости ничего не отражалось.Утром мы вышли из селения, где ночевали и направились в один город, до которого пешком было добрых два дня пути. Пройдя довольно прилично, я остановился, выдавил из глаз пару слезинок, и объявил учителю, что совершил тяжкий грех.– Какой грех? Откройся мне, сынок, – потребовал старец. Думаю, он заподозрил, что я стащил в доме что-нибудь ценное и уже готовил хитроумную речь, призванную оправдать мои действия волей Митры или еще каким образом.– Вчера вечером, в доме, где нас угощали ужином, сверху на меня свалилась пыль и паутина, – принялся объяснять я, видя, как все более вытягивается его морщинистое лицо. – Отряхнуться-то я отряхнулся, да вижу сейчас, что к руке моей пристала ниточка паутины. И как я ее не углядел? Ты сам учил меня, отче, что грешно уносить из чужого дома то, что тебе не принадлежит. Боги не простят меня, если я сейчас же не вернусь и не возвращу хозяевам присвоенное.Пандид, видимо, решил, что я спятил.– Ведь это только мусор, прах, – принялся увещевать он, – кому он нужен? Хозяйка, верно, была бы рада, если бы ты собрал всю паутину в ее доме.– Не надо меня утешать! – возопил я, царапая себе лицо ногтями. Какая разница: золото или прах? Брать чужое одинаково грешно, так сказано в Заветах! Хозяева были так добры к нам! У меня и в мыслях не было уносить их имущество… О горе мне, горе!С этими словами я опрометью бросился назад по дороге и, скрывшись за деревьями небольшой рощи, затаился. Из своего убежища я видел, как старец качает седой головой и шевелит губами, что-то бормоча себе под нос.Выждав столько времени, сколько, по моим расчетам, надобно было, чтобы сбегать в селение и обратно, явился я пред очи мудрого пандида и объявил, что смыл с себя грех. Он поглядел на меня с легким сожалением, но вслух похвалил.– Вижу, сын мой, ты усвоил мои уроки, – сказал он, окончательно решив, что боги послали ему в услужение полного идиота.Вечером мой учитель пожелал искупаться в пруду. Раздевшись, он передал мне одежду, посох и чашу для святых подаяний, а немного подумав, протянул и мешок.– Знаю, ты честный юноша, – сказал он. – Смотри, стереги это хорошенько, пока я стану омывать чресла свои.Я положил мешок под дерево и уселся на него с самым невинным видом. Чтобы у старца не оставалось никаких сомнений, я сказал:– То, что принадлежит пандиду, принадлежит Митре. А кто посмеет обмануть Всевидящего?Шейх Чилли умолк и принялся очищать серебряным ножичком яблоко.– Что же было дальше? – нетерпеливо спросил Конан, который уже понял, чем должна закончиться эта история.– Учитель омывал свои чресла довольно долго, – сказал Чилли. – У нас было заведено, что я ожидал его на берегу с платом для утирания. На сей раз пандид не обнаружил ни плата, ни ученика, ни мешка.– Ох! – выдохнул Ши Шелам и дернул себя за мочку уха. – Ты осмелился обокрасть святого человека! Нарушил заветы Митры!Ши был человеком набожным и суеверным, хотя сам нарушал заветы по нескольку раз на день.– Напротив, – возразил Чилли с серьезной миной, – я совершил богоугодное дело. О чем и поведал в записке, оставленной учителю под деревом.– Что же ты ему написал? – спросил киммериец.– Три слова: Митра велел делиться.Сторож, проходивший в ту пору со своей колотушкой по набережной Большого Канала, клялся потом, что громовой хохот, донесшийся из окон дома, купленного недавно неким чужаком в коричневой тунике и сандалиях с длинными ремнями, был столь мощен, что погасли три масляных фонаря возле фасада здания.Отсмеявшись и утерев выступившие на глазах слезы, юный варвар глотнул вина и помянул прелести Иштар, что делал обычно, когда хотел выразить свое одобрение.– Воистину, – сказал он, – твой рассказ столь же хорош, как и твое аренджунское. Теперь я понимаю, что Шадизар, город воров, приобрел еще одного достойного жителя. Но вернемся к событиям нынешней ночи…– Погоди, – перебил его Чилли, снова наполняя свою чарку щербетом. Конан заметил, что вина он вовсе не пьет. – Ты лучше поймешь меня, если выслушаешь мою историю до конца. Расставшись с пандидом, я отправился в ближайший город, рассчитывая потратить там золото в свое удовольствие. Но, хотя я и совершил, как мыслил, богоугодное дело, Податель Жизни счел нужным наказать меня: какие-то лихие парни с большой дороги отобрали у меня мешок, сломав в благодарность пару ребер, вывихнув руку и отбив почки. Я скрылся от них в зарослях можжевельника и долго блуждал, пока не набрел на пещеру некоего пустынника.В отличие от пандида, старец сей жил в полном уединении, питаясь акридами и диким медом. Он вылечил меня травами и, выслушав мою горестную историю, дал мудрое наставление.«Ты не можешь противиться воле звезд, – сказал он, – но можешь облегчить свою участь, пустив в ход хитроумие, коим, как вижу, боги тебя не обделили. Грешно красть у слуг Митры, даже у подобных твоему пандиду, грешно обижать сирых и убогих, живущих трудами своими и добывающих пропитание в поте лица своего, но в мире есть немало людей, стяжавших себе богатства неправедным путем, и немало глупцов, готовых поддаться на любую удочку, только бы умножить свое состояние быстро и не ударив палец о палец. Постарайся, чтобы сии недостойные добровольно отдавали тебе свое добро. Тем самым ты удовлетворишь страсть к чужим ценностям, вызванную неудачным расположением звезд при рождении твоем, и, в то же время, послужишь орудием в руках Всеблагого, наказывающего тех, кто живет, помышляя лишь о ценностях этого бренного мира.»Я покинул пустынника, размышляя о его словах, показавшихся мне весьма мудрыми. Принеся клятву богам никогда больше не опускаться до обычного воровства, я отправился в отдаленное селение и попросил старейшин пустить меня жить. Старейшины ничего против не имели, тем более, что на окраине села давно пустовала убогая хижина, где я и поселился.Клянусь Белом, я вовсе не помышлял там обогатиться, а решил начать честную жизнь. По праздникам читал мантры, которым обучился у пандида, и не брал за это ни гроша, что очень нравилось прижимистым селянам. В иные же дни был, что говорится, на подхвате: исполнял разные мелкие поручения, помогал вскапывать огороды, чинить плетни и таскать из леса хворост. В благодарность меня кормили, и все были довольны.Так прошло время от первых весенних цветов до сезона дождей. Я уже решил было, что навсегда избавился от пагубной страсти, но звезды есть звезды…– Снова что-нибудь свистнул? – хохотнул киммериец, отправляя в рот изрядный кусок халвы.– Ты забыл о моей клятве, – строго заметил Чилли, – я ведь решил брать только то, что само плывет в руки. Вскоре в голове моей родился некий замысел, внушенный не иначе, как самим хитроумным Белом.Надо сказать, что жители того селения были не столь уж бедны, как хотели казаться для чужих глаз, и дорогая латунная посуда водилась почти в каждом доме. Все о том, конечно, знали, но каждый раз во время праздников каждый принимался бегать по соседям и одалживать блюда и чашки, ссылаясь на свою крайнюю бедность. Так что пиршества обычно затягивались не меньше, чем на седьмицу, в течении которой посуда гуляла по всем домам.Приближался День Сушеного Финика, и я решил поддержать местную традицию: обошел селение и выпросил в каждом доме по чашке или тарелке. Своими усердием и услужливостью я успел к тому времени снискать всеобщее расположение, так что затруднений в сем предприятии не возникло, мне даже набросали в мешок кое-какой снеди, так что я смог пригласить двух-трех соседей на скромный праздничный ужин. А через пару дней возвратил одолженное, да еще с прибытком: каждый получил к своей тарелке и чашке еще точно такую же.– Это как же вышло-то? – удивился Ловкач Ши. Он даже жевать перестал.– В моем поясе осталось с десяток золотых монет, до которых не добрались разбойники, – объяснил Шейх Чилли, – ночью я оседлал мула, съездил в соседний городок, разбудил лавочника и, сославшись на срочность, прикупил у него на золотой требуемое количество посуды.– Ты хочешь сказать, что потратил свои деньги, чтобы вернуть заимодавцам вдвое против того, что они тебе одалживали? – спросил киммериец, силясь уловить, в чем же тут хитрость. – Клянусь дохлым ослом, не понимаю!– Селяне тоже ничего не поняли и засыпали меня вопросами, – пряча в чарке улыбку, отвечал хозяин дома. – Надо было видеть их лица, когда они услышали мой ответ? Что же тут особенного? – сказал я. – Ваша посуда принесла потомство. Берите, не стесняйтесь!?– И они поверили в подобную чушь? – изумился варвар.– Думаю, что нет, да кто откажется, ежели ему предлагают что на дармовщинку! Приняли с благодарностью и просили захаживать еще.Как было не воспользоваться подобной любезностью? В сезон дождей работы на полях прекращаются, так что праздники следуют один за другим. В День Земляных Орехов я снова отправился по домам за чашками и тарелками. На этот раз норовили подсунуть побольше, некоторые давали даже супницы и сосуды для вина. Я взял все и снова возвратил вдвойне. Потом проделал эту операцию еще несколько раз, пока не кончились деньги.– Подозреваю, ты вовсе не затем тратил золото пандида, чтобы обогатить этих бездельников, – проворчал варвар, злясь на себя за то, что не в силах был разгадать замысел Чилли.– Ты очень проницателен, киммериец, – вежливо отвечал тот, сколько веревочке не виться, а конец будет. Приближался Праздник Мытья Волос, самый большой и пышный в тех краях. Для подобного случая местные жители держат у себя большие круглые полоскательницы, оловянные, медные, а кто побогаче – и серебряные. Ты, Конан, и ты, Шелам, наверное решили, что я попросил их одолжить? Ничего подобного: селяне сами натащили полную хижину этих тазов, словно у меня была не одна голова, а по меньшей мере полсотни, и каждая нуждалась в отдельном чане для омовения. Впрочем, каждый считал, что перехитрил соседа – приходили они, таясь друг от друга, и полоскательницу каждого я предусмотрительно прятал на заднем дворе. И, конечно, гору разнообразной посуды, это уж, как водится. Ее было так много, что мне понадобилось целых три ночи, чтобы вывезти все, включая полоскательницы, в ближайшую рощу и спрятать в укромном месте.– И ты скрылся, – понимающе кивнул Конан.– Нет, – сказал Чилли, – я хотел посмотреть, пошлют ли боги мне наказание. Поэтому вернулся в свою хижину и зажил, как ни в чем ни бывало.Шли дни, селяне меня не тревожили, полагая, очевидно, что размножение полоскательниц протекает более трудно, чем у обычной посуды. Однако, спустя седьмицу, они стали проявлять беспокойство и захаживать по одному. Я делал вид, что не понимаю, о чем идет речь, вот тогда-то они и почуяли неладное. Собрали совет старейшин, долго судили-рядили, а когда выяснилось, что почти все семьи лишились ритуальных тазов, привалили ко мне целой толпой.– Вот тогда-то ты и дал деру, – снова подсказал киммериец.Но Чилли отверг и это предположение. Картина, открывшаяся взгляду селян в хижине, с его слов была следующая. Юноша, то есть сам Шейх Чилли, сидел на земляном полу, бил себя в грудь, посыпал голову пылью, царапал себе щеки и рыдал столь горько, что вселил скорбь в сердца вошедших.– Какое несчастье постигло тебя, сынок? – вопросили ошарашенные старейшины. – Что ты так убиваешься?– Люди добрые! – всхлипнул юноша, ударяя себя в грудь. – Я в полном отчаянии. Если бы мое горе касалось только меня, это бы еще полбеды. Но оно касается вас, всех до единого. О, пусть разверзнется земля и поглотит меня, несчастного!– Как это? – вскричали старейшины. – Что это за напасть такая, что касается не только тебя, но и всех нас? Говори толком!Тут юноша зарыдал еще громче.– Мужайтесь! – еле выговорил он сквозь слезы. – Ваша чудесная посуда, ваши блюда, чаши, супницы и полоскательницы для волос… – тут он выдержал трагическую паузу. – …скончались!Все умолкли, словно пораженные громом небесным. Потом заголосили разом:– Скончались?! Что ты мелешь! Как может помереть серебро, не говоря уже о латуни и олове? Где это слыхано? Как могло такое случиться?!– Откуда мне знать, – отвечал тогда Чилли, перестав плакать, видать, роды были тяжелыми.Его тут же связали и бросили в яму. Долго чесали старейшины свои сивые бороды, решая, что же с ним делать. Наконец решили призвать мудрого человека, дабы разрешил столь невиданное дело.– Каково же было мое удивление, когда мудрец, призванный для суда, оказался знакомым мне пустынником, – подошел Чилли к заключительной части своей удивительной повести. – Он выслушал селян и осведомился, в чем, собственно, состоит их недоумение.– Как же? – хором ответствовали те. – Да разве же мы поверим, что металлическая посуда может скончаться?– А почему бы и нет? – ошарашил их мудрец. – Поверили же вы, когда сей юноша говорил, что утварь ваша принесла потомство. То, что может родиться, может и умереть!Подобное заключение повергло селян в горестное уныние, но они не осмелились перечить пустыннику, опасаясь навлечь на себя гнев богов. Я же, возблагодарив небожителей мысленно, а отшельника из уст своих, поспешно удалился, чтобы вернуться вскоре с лошадьми и тайно вывезти привалившее богатство на ближайшую ярмарку.– Значит, боги не сочли твою хитрость предосудительной? – спросил Конан, улыбаясь от уха до уха.– Боги обычно наказывают тех, кто стремиться обогатиться, не прикладывая к тому никаких усилий, – глубокомысленно заключил Шейх Чилли, – я же послужил лишь орудием высшей справедливости. Скажу еще, что и в дальнейшем продолжал следовать наставлениям мудрого пустынника, всякий раз убеждаясь в его мудрости и подлинной просветленности. Как видите, мои богоугодные дела принесли некоторые плоды…И он не без гордости сделал широкий жест, указующий на жилище его, стол, яства и служанок. Следуя взглядами за сим жестом, Конан и Ши вынуждены были признать, что их гостеприимному хозяину крупно повезло повстречать в странствиях его столь мудрого и во всех отношениях прозорливого наставника.– Теперь вернемся к нашим делам, – сказал Чилли, насладившись произведенным впечатлением. – Агизар достоин того, чтобы расстаться с весьма солидной долей своего состояния. Сейчас он испуган, но жадность и тайные желания заставят его снова прийти ко мне. Тогда мы снова отправимся в дом Фларенгаста и осуществим задуманное.– Ловкачу опять придется сидеть на трубе и спускать через дымоход твою сетку? – ворчливо спросил варвар. – Ты обещал открыть замысел…– Немного позже, – сказал Чилли, прикрыв глаза и что-то обдумывая. – Что же касаемо «призрака», который должен явиться с Серых Равнин, я придумал кое-что получше. Как мыслите, кого ожидает узреть ювелир после моих заклинаний?– Зеленого бородатого старика с горящими глазами, – предположил Ши.– А увидит могучего юношу! – хлопнул в ладоши Шейх. – Ты станешь Фларенгастом, Конан! 3 Ювелир Агизар стоял, опершись о нефритовую столешницу, и печально вглядывался в роскошное бронзовое зеркало. Из мутноватых глубин смотрело на него отражение: плешивый старец, по пояс голый, еще красный после недавней бани. Ни омовения, ни усилия массажисток не пошли ему на пользу – зрелище было жалким. Синие шелковые шаровары едва держались на его бедрах, на красный кушак свисал дряблый живот, поросший седым волосом, а плечи и грудь были, как у старой женщины: грудь отвисшей, а плечи округлыми и лоснящимися. И еще нос. Вспухший, с красными прожилками и огромными порами, вечно влажный и блестящий. Чего он только не делал со своим носом, каких только мазей и притираний не использовал! Все было тщетно – с каждым прожитым годом нос все более расплывался по его лицу, словно бурый перезревший помидор, готовый вот-вот брызнуть отвратительным соком.О боги, как жестоко смеетесь вы над смертными! Молодость Агизара прошла в нищете и унижениях, а зрелость – в постоянных усилиях скопить побольше золота. Он не брезговал ничем: продавал поддельные драгоценности, не гнушался краденным, ссужал деньги на кабальных для заемщиков условиях и подкупал власти, дабы те жестоко преследовали недоимщиков. Он преуспел. Богатства его были велики, сундуки ломились от золота и драгоценных камней, а дом роскошью и размерами не уступал лучшим особнякам Шадизара.И все же, был он одним из несчастнейших людей во всей Хайбории. Старость отняла у него то, что было дороже любых сокровищ, она отняла женщин.Агизар никогда не был женат, опасаясь, что коварные супружницы могут подсыпать ему в суп крысиного яду или лишить разума посредством сока Черного Лотоса, дабы завладеть богатствами его. Но, конечно, ювелир мог купить себе достаточно невольниц, да они у него и были – юные, прекрасные гурии из Турана, Шема, Офира и даже далекого Асгарда, где вода зимой замерзает и становится подобна сверкающим бриллиантам. Покорные воле хозяина, они танцевали перед ним, мыли в купальне, согревали в постели, наполняя душу Агизара сладостным томлением… И только! Увы, старость и заботы лишили его мужской силы, превратив жизнь в подобие пытки, когда перед пленником, голодным и измученным, скованным по рукам и ногам, ставят блюда с дымящимися яствами и хрустальные чаши, полные игристых напитков.Агизар застонал и в гневе хотел плюнуть в зеркало, но вовремя удержался, вспомнив, что страданиям его вскоре суждено кончиться. Благослови Митра гадальщика, к которому привел его случай! Почтенный Шейх Чилли, правда, поначалу долго отнекивался, ссылаясь на то, что давно не брыл в руки камешки и не расстилал магический плат, но золотой перстень с изумрудом сделал свое дело, и гадание состоялось.О, что это было за гадание! Открылось дивное: дух старого Фларенгаста, охраняющий невидимые сокровища в развалинах особняка возле восточной стены, давно ищет достойного, с кем мог бы поделиться своим богатством. И не только. Магический плат поведал, что призрак, явись он по зову, может одарить соискателя и кое-чем еще, не менее, а может быть и более ценным.Старик довольно потер потные ладони, отошел от зеркала и направился к шкафу с одеждой.Нет, не зря он приплачивал духанщику Абулетесу за возможность раньше многих узнавать свежие новости. Именно Абулетес поведал ему под строгим секретом, что человек, купивший дом возле Большого Канала, никто иной, как знаменитый маг Ишшим Суарта, прибывший в Шадизар под вымышленным именем, и сведущ сей маг не только в деле предсказания будущего, но и кое в чем еще, о чем болтать попусту не следует.И то была правда. Своими глазами видел Агизар, что подвластно Суарте: призрак старого Фларенгаста, явившийся из преисподней, видел он! И хотел было уже испросить милости у духа звездочета, денег побольше да молодость себе хотел испросить, но возник вдруг в печи некий демон, черный, как зембабвиец, грозный, как гром небесный, и напал на Фларенгаста со своим сверкающим подобно молнии кинжалом… Агизар бежал тогда в ужасе, потерял по дороге туфлю и опомнился, только задвинув бронзовый засов своего дома.Три ночи не мог он сомкнуть глаз, все чудился зеленый призрак и черный демон-воитель, а в ушах звучал страшный рев, сопровождавший их появление Агизар гнал от себя невольниц и кусал пальцы: неужто все пропало, и он никогда не обретет того, что заслужил? И женщины – о, женщины! – так и останутся для него лишь прекрасными спелыми плодами, до которых невозможно дотянуться?!На четвертый день страх виденного уступил вожделению, и ювелир отправился в дом Шейха Чилли.Тот встретил вежливо, но тут же заявил, что и речи не может идти о новой попытке вызвать дух звездочета.– Слишком хорошо охраняют его силы тьмы, – сказал он, – я не желаю рисковать нашими жизнями, ибо демоны преисподней опасны даже для меня, сведущего в магии. Не говоря уже о тебе. Так что оставь свои надежды и лучше постарайся достать плоды вендийского дерева уу, кои делают мужчину в постели подобным тигру…Агизар упал на колени и принялся умолять великого Ишшима попытать для него счастья еще только один раз. Что там какие-то плоды, они не вернут силы мышцам и упругости коже, не вернут молодости! Да и неизвестно, как действуют они на стариков, так что он готов уплатить знаменитейшему Суарте весьма значительную сумму…Маг в гневе затопал ногами и приказал никогда не упоминать его подлинного имени.Ювелир охотно согласился, предложил тысячу золотых за труды и получил отказ.Тогда он посулил две тысячи золотых, на что Ишшим Суарта только презрительно пожал плечами.Однако, когда сумма возросла до десяти тысяч, маг ласково поднял ювелира за плечи, усадил на мягкую софу и деловито принялся объяснять, как следует подготовиться к ночному визиту в развалины.Роясь сейчас в шкафу и вспоминая о тех событиях, Агизар невольно содрогнулся. Подумать только, Ишшим велел натереть одежду камфарным маслом. Какая вонь! И еще эта выдолбленная тыква с дырками для глаз, надетая на голову… Но куда было деваться: запах камфары отпугивает демонов, а тыква, закрывающая лицо, предохраняет от их огненных плевков.Вторичный поход в дом звездочета окончился более успешно, чем первый.Они снова пришли в комнату с очагом, маг очертил круг на полу и произнес свои заклинания, поминая Сета, Трехглавого Пса и еще каких-то азов и чектеров. Из печи вырвался страшный рев, взметнулась сажа, а потом возникла там светящаяся зеленым призрачным светом фигура… Но то не был длиннобородый старец, виденный Агизаром ранее, то был могучий юноша с черными, как вороново крыло волосами, в которых играли отблески неведомого огня.– Кто звал меня?! – проревел призрак, заставив Агизара покрыться холодным потом. – Кто, хвост Нергала ему в глотку, потревожил мой покой в Нижнем Мире?– Я потревожил твой покой, – отвечал Ишшим Суарта, делая руками замысловатые фигуры, – именем Дамбаллаха, Змея Вечной Ночи, заклинаю обратить взор твой на этого человека…И он указал на коленопреклоненного ювелира с тыквой на голове.– Кто этот приду… то есть, кто сей почтенный старец? – вопросил призрак. – И как он осмелился предстать предо мной, великим Фларенгастом?Ишшим толкнул ювелира ногой, и тот залепетал сквозь отверстие в тыкве:– Агизар я, о великий и ужасный, смиренный проситель твой…– Агизар? – призрак почесал свою мощную грудь и сплюнул. – Не тот ли это ростовщик с Алмазной улицы, который жаждет омолодиться, дабы вернуть себе мужскую силу?– Я это, я! – радостно вскричал проситель. – Воистину, нет от тебя тайн! Магический плат великого Ишшима привел меня пред очи твои. Поражен я могуществом твоим и видом твоим, обо ожидал узреть старца…– Это зря, – прервал его словоизлияние светящийся юноша. – Узнай же, что ведома мне тайна вечной молодости, и я решил явиться тебе в новом обличии, дабы… Словом, решил и решил. Чего хочешь-то, старик?Агизар возликовал тогда, заключив, что настал его звездный миг.– Магический плат поведал, – заговорил он поспешно, – что ищешь ты, о справедливейший из духов, достойного человека, с кем хотел бы поделиться сокровищами своими. Не помышлял я заноситься столь высоко, ибо скромен, но великий Суарта уверяет, что я и есть человек сей…– Допускаю, – сказал призрак. – Однако двух желаний для тебя зараз многовато. Так что выбирай: либо сокровища, либо молодость.О боги! То была полная неожиданность. Все смешалось в голове ювелира. Пред глазами поплыли новенькие сундуки в его хранилищах, которым предстояло, как он мыслил, наполниться звонкими монетами и сверкающими драгоценными камнями… Неужто это видение должно рассеяться, словно сон? И тут же возникли прелестные лица невольниц его: смуглой шемитки Вары, пухленькой туранки Зафии, светловолосой Имры из далекого ледяного Асгарда… Золото или молодость?! О боги!– Решай скорее, старик, – топнул ногою призрак.И Агизар решился. Он совершил поступок немыслимый, невероятный, заставивший трепетать тело, а душу корчиться, словно кусок пергамента в пламени очага: он отказался от золота.И зарыдал.– Чего же ты плачешь, глупый, – сказал ему маг, – ты ведь больше всего хотел обрести молодость…– Быть посему! – возгласил призрак. – Пусть ростовщик три дня раздает щедрую милостыню у храмов и на торжищах. Если за это время он не совершит ни одного дурного поступка, получит то, чего так жаждет. А теперь убирайтесь, мне еще надо проведать свои сокровища.Услыхав о сокровищах, Агизар зарыдал еще горше и на ватных ногах вышел в темный коридор. Дверь за ним затворилась.Он прислонился к холодной стене, чувствуя, что не в силах сделать больше ни шагу. И услышал сквозь створки слова призрака, обращенные к оставшемуся в комнате магу.– Я поклялся еще при жизни, – говорил дух Фларенгаста, – что непременно поделюсь сокровищами с достойным смертным. Ювелир выбрал молодость, это его право. Но клятва есть клятва, надо ее исполнить. Не мог бы ты порекомендовать какого-нибудь честного бедняка, который с толком распорядится полученным состоянием?– Предвидя подобный оборот, – ответствовал Ишшим Суарта, – я обратился к своему магическому плату. Открылось мне, что есть в Шадизаре некий человек по имени Ши Шелам, бедный настолько, что просит он милостыню возле храма Митры. На него указывают знаки…– Хорошо, – прогрохотал призрак. – Приведи его сюда через три дня, он получит сто тысяч золотых монет.Оглашенная сумма повергла несчастного Агизара в беспамятство. Когда он очнулся, то обнаружил, что шагает по дорожке сада, поддерживаемый под локоть голоногим магом в коричневой тунике……Ювелир выбрал наконец одежду из шкафа – самый скромный халат и кожаные туфли – и принялся одеваться сам, без помощи служанок. Ибо не следовало знать болтливым женщинам, что хозяин дома собирается отлучиться по важному делу.Дело сие проистекало из подслушанного под дверью разговора призрака с Ишшимом и сулило немалую выгоду. Да еще какую! Сулило оно вернуть дар Фларенгаста ничтожному нищему туда, где ему и следовало находиться: в новехонькие сундуки ювелира с крепкими запорами. А сделано для того было следующее.На утро после свидания с духом звездочета, Агизар отправился к храму Митры, где принялся щедро раздавать милостыню. Пораженные столь невиданным явлением нищие сходились и сползались к нему со всех сторон, жадно протягивая руки, шапки и деревянные чашки для подаяний. Ювелир бросал золотые монеты, интересуясь при этом, кто тут будет Шелам, ибо имеет он к нему важное дело.Вперед протиснулся грязный человечек, видом своим более всего напоминавший тощую облезлую крысу, и заявил, что он и будет Шеламом.Агизар подал ему пять золотых, чем вызвал завистливый ропот среди других попрошаек, потом повел Ши в ближайший духан, где усадил за стол, потребовав у подавальщика кувшин вина и баранью ногу на закуску.– Послушай, почтенный, – заговорил он елейным голосом, – есть у меня к тебе маленькое предложеньице… Хотел бы ты получить пятьдесят монет? Золотых, конечно.– Пятьдесят золотых! – вскричал оборванец. – Да у меня таких денег за всю жизнь не было! А за что?– За все подаяния, кои ты получишь до третьего утра, считая от нынешнего.Ши принялся яростно чесаться под своими обносками. При этом вращал зрачками и поводил своей крысиной мордочкой, словно к чемуто принюхиваясь.– Что-то тут нечисто, уважаемый, – сказал он наконец. – Что это ты задумал?– Да какая тебе разница, – рассердился ювелир, – ему золото предлагают, а он нос воротит!– Правильно ворочу, – Ши подозрительно оглянулся по сторонам. Сулили мышке сыр, да нос-то мышеловкой и прищемили…– Сто золотых! – прошипел Агизар.– Нету на то моего согласия.– Двести!Так они торговались довольно долго и дошли уже до тысячи, когда ювелиру пришло в голову, что надо пуститься на хитрость, чтобы уломать строптивого нищего.– Ладно, – сказал он, – открою тебе тайну. Был я вчера у некоего гадальщика, и сей гадальщик поведал мне, что в течении трех дней оборванцу по имени Ши Шелам попадет в шапку некая редкая стигийская монета. Деньга сия медная и для тебя интереса не представляет. Я же собираю разные редкости, монета может стать украшением мой коллекции.– Чего украшения? – спросил Ши.– Тьфу! – осерчал снова ювелир. – Ну и глуп ты, как я погляжу. Последний раз предлагаю: две тысячи.
1 2 3