А-П

П-Я

 здесь 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Здесь выложена электронная книга Орешник автора по имени Шикула Винцент. На этой вкладке сайта web-lit.net вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Шикула Винцент - Орешник.

Размер архива с книгой Орешник равняется 69.14 KB

Орешник - Шикула Винцент => скачать бесплатную электронную книгу


Орешник
Повесть
словацк
Осенью, вернее сказать — ближе к рождеству, когда погода нас не слишком балует, то дождливо, то вдруг туманом затянет, и никак не сообразишь насчет одежды, вроде бы пора потеплее одеться, а может, и не стоит — достаточно плаща или просто зонтика — ведь как ни пасмурно с утра, к обеду, глядишь, распогодится, пробьется солнце сквозь туманную пелену, и даже жарко покажется, но может все и по-другому обернуться, туман прольется дождиком, а там уж недалеко и до настоящего ливня. Декабрь — это вам не бабье лето. А если выглядит похоже — не верьте! Ну что за солнце в декабре месяце, в пальто не вспотеешь! День короткий, не успеешь оглянуться — он уже и прошел, и как бы солнце ни грело, не может день скопить довольно тепла, что до обеда соберет,— к вечеру без остатка раздаст, и ночки ему не согреть. Просто ей с вечера туману приманит. Однако может статься и по-другому. Глядишь,— ночке самой захочется еще с вечера отличиться, морозом дохнуть, чуть солнце зашло — месяц уже выплыл на небо, будто поднялся он из садов, и голые ветки деревьев словно подкинули его, помогли на небо вскарабкаться, такому грузному и холодному. И мужик-деревенщина, хоть не в диковинку ему такое зрелище, все же непременно про себя удивится, а не то и добавит вслух:
— Ух ты, ну, ядрена мать! Во тяжеленный! Ледяной он, что ли? А может, медный, ну никак ему на небо не забраться, до чего тяжел! Вот бы кто котел мне из него сработал, а то сливу на тот год не в чем варить, если она, конечно, уродится, слива-то...
А ночь приходит потом и правда холодная. Мороз все лужи застеклит и ни одной не пропустит, сперва только
коснется каждой легонько, разгладит рябь, разукрасит ледяными цветами, но забудет отвести холодную свою ладонь, и тогда превратится вода в лед, рассеются по всей земле несчетные ледяные зеркала. Сколько же их! Никак не успеть месяцу за ночь поглядеть в каждое, потому и красуется он в хороводе звезд все больше на глади прудов и озер. Правда, и звездочки не прочь на самих себя полюбоваться в ледяных зеркальцах.
Зато утро после такой ночи до того светлое, радостное, воздух словно звенит колокольчиками. И пусть себе кто-то трубно высморкается посреди улицы! Мороз и эту соплю посеребрит. А воздух-то, воздух! Он как арфа с ледяными струнами. Только высунешь нос на улицу, обязательно на них наткнешься. И земля будто скреплена ледяными гвоздиками. Будете выходить из дома — не берите дождевик, оденьтесь потеплее и — айда! У мужчин от мала до велика, не у всех, конечно, только у самых благоразумных, под штанами не трусы, а теплое белье, хоть и не любят они в этом признаваться. Ах, что тогда подумают о них женщины? А другие,— не важно, что нос у них покраснел, едва из дому вышли — распахивают зимнее пальто, совсем ведь не холодно, мороза словно и не бывало, разве это мороз? Ну а женщины, модницы наши, вчера еще в зимнем пальто щеголяли, а сегодня счастливы, что могут наконец показаться в шубе. Ах, была бы только новая шуба, да к ней новые сапожки! Чтобы все как положено. А есть такие мерзлячки, что будь у них хоть десять шуб, хоть сто пар сапожек, только черта в ступе не хватает — а им все мало, все им холодно, таких только мода и форс согревают. Да что там говорить! Остальное додумайте сами. Мода так переменчива, все вперед летит, как же за ней поспеть? Погоди, мода, не спеши, как бы мне тебя обогнать! Ну вот, видите, и эти бедняжки время от времени согреваются.
А если бы мода стояла на месте и не нужно было за ней гнаться, я думаю — они окоченели б от холода. Шучу, конечно. Вряд ли кто осмелится рассердить женщин. Ни боже вас упаси. Здесь улыбнулся, там ухмыльнулся, это я так, чтобы легче разговор завязать. Л дело попросту говоря в том, что очень я люблю это время перед рождеством, эти холодные деньки и ночные заморозки. Тогда и женщины мне нравятся больше. \\ еще очень хочется поговорить. Правда, не только с женщинами. Так послушайте же, друзья, мой рассказ.
Я был тогда студентом и жил в Иванке. Это деревня близ Братиславы. Если вам захочется там побывать, достаточно найти в Братиславе железнодорожный вокзал или автобусную станцию — и через пятнадцать минут вы в Иванке. Когда-то там было две деревни — Иванка и Фарна, но со временем они слились, и нынче только старожилы, да и те лишь, кто постарше, знают, кто в какой родился. Иванка всегда была Иванкой, а вот Фарна звалась когда-то Пафар. В обеих жили и словаки и венгры, а распрей между ними не водилось, потому что все они были крестьяне и договориться умели на обоих языках. Но к чему увлекаться историей? Зачем? Ведь рядом была Братислава, она же и Прешпорк и Пожонь. А по соседству, рядом в деревне, священником был Антон Бернолак \ и в тамошних метриках, если они сохранились, наверняка обнаружатся записи, сделанные его рукой. В Иванке есть маленький замок, а проще сказать имение, хорошо знакомое штуровцам .
Знал и Людовит Штур, что для него там всегда открыты двери. Наверное, стоит напомнить, что был и собственный музыкант, ваш покорный слуга, в Иванке. Миннезингеры, трубадуры, труверы или скоморохи? Не все ли вам равно, как их называть? А вон там возвышается Братиславский град, а от Града в другую сторону, не слишком, впрочем, далеко, на дороге к известному и когда-то славному городу лежит деревня Играм. Но не будем слишком удаляться. По пути к Играму прошли бы мы через Хорватский, а потом и Словенский Гроб, может, и Чатай, Шенквице, Виштук, Цифер, Гоцног, то есть Божетехово, Гальмеш или же Яблонец, попали бы и на Багонь, как на Ноев ковчег, который в Трнавской долине наткнулся на Играм и поглотил его заодно с музыкантами. Так и Иванка слопала Фарну. В Гринаву, Лимбах, Омпитал, как, впрочем, и в Будмерице и другие деревни, мы нарочно не заглянули. Двинуть нам, что ли, в ином направлении? Не стоит! Хватит с нас Иванки. Здесь и так можно найти все, что человеку нужно. Тут спокойно сейчас, и прежде это тоже была тихая деревня. Жили в ней в основном пахари, некоторые занимались и виноградарством. Были там и свои традиции, которых они рьяно придерживались. Ах, сколько всего сразу вспоминается! Всего, однако, вспоминать и не стоит. Понимающему человеку многое скажут просто фамилии, тут тебе и сербские — Анталич, Бискупич, и мадьярские — Орсаг, Кеменеш, и чешские — Моравек, Оравец, и немецкие — Штиглиц, Кригель,— каких только нет!
Хороши сады в Иванке,
но на них я не гляжу —
там живет моя отрада,
только к ней я не хожу...
Боже мой, сколько всего хочется рассказать!
Как же я, собственно, попал в Иванку? Сегодня уже многое позабылось, а жаль, не мешало бы помнить. Детей у нас был полон дом, а меня самого занесло в Иванку вскоре после войны. Я тогда поступил в музыкальное училище по классу валторны, но оказалось — как это везде принято, что надо было освоить еще один инструмент, духовикам, например, фортепьяно. Домашние мне ничем помочь не могли, даже деньжат на учебу подбросить, вот и дали мне хороший совет, где можно подработать, не важно — кто именно, посоветовали, и все тут — короче, устроился я в Иванку органистом. Честно говоря, на органе я играть не умел, но разве в этом дело.
Деревне нужен был органист, мне надо было учиться, а инструмента не было. Упражняться не на чем было по общему фортепьяно. Ну, и само собой, нужны были деньги. Да еще как! А ждать, пока выучусь играть, было некогда. Дело обычное, после войны нищих студентов вроде меня было пруд пруди, учителя, конечно, все понимали, но запрещали нам подхалтуривать, боялись, что настоящих музыкантов из нас уже не выйдет. Наверное, они были правы. А в отношении меня, так точно. Подработать я всегда был не прочь. Иной раз до учебы просто руки не доходили. То свадьбы, то похороны, то вечеринки, а бывало, и просто какие-то дурацкие пьянки, а то вдруг пригласят к какому-нибудь любителю повеселиться за рюмочкой, когда к бедному, когда к богатому, конечно, лучше, если к богатому, те хоть не забывали про меня, когда по случаю забоя свиньи созывали приятелей на домашнюю колбасу с потрохами.
Такие вот дела. В разных местах, у незнакомых людей и всякий раз на новом инструменте. На чем только не приходилось играть! А нет под рукой инструмента — добывай, где хочешь, ну и что такого, думал я, ведь главное, что колбаса уже в печи. Поэтому не удивительно, что ни тогда, ни теперь я не нашел, и уж, Наверное, никогда в будущем не обрести мне душевного спокойствия — с настоящей музыкой пришлось распрощаться.
Но давайте по порядку. Теперь я на все смотрю иначе и в воспоминаниях стараюсь настроиться на веселый лад, но тогда, это я теперь только понял, происходящее виделось мне совершенно в другом свете. Главное, надо было на что-то жить! Стипендию я получал, но она была не больно велика, и ее хватало самое большее на пропитание, повышать ее для меня было некому, да, честно говоря, и не за что, студент я был не из лучших. Правда, по отдельным предметам пролез в отличники, зато по остальным вовсе успехов не имел.
Случалось и засыпать на занятиях. И не мудрено. Иной раз так намаешься где-нибудь, валторну лучше вообще пропустишь, а не то преподаватель как пить дать выгонит, стоит ему взглянуть на мои губы или попросить взять какой-нибудь звук — сразу поймет, где и как его ученик ночку-другую упражнялся. Но я все равно ухитрялся найти себе оправдание. Из дома мне никогда ничего не присылали. Откуда им было взять? Братьев и сестер у нас было столько, что, если одного- двух, а то и трех-четырех не было видно, никто этого не замечал и переполоха не устраивал, недосуг было каждый день нас пересчитывать: ушел — и как отрезанный ломоть, а если вестей не подает, ну и слава богу, значит, хорошо устроился!
Бывало всякое! Ботинки рвутся и расползаются, костюм обтрепанный, рубашки на ладан дышат, носки — дырка на дырке, зимнее пальто, эх, да что там говорить, смотреть страшно, а ты сиди занимайся! Даже собственного инструмента не было — учись как знаешь! Только чему так выучишься? В училище тебе, конечно, инструмент' выдадут, но какой? Жестянку! Его еще до тебя в пух. и прах расстроили и разломали, а ты мучайся! Ну я, черт бы его побрал, и мучался! В основном поначалу. А дальше — еще больше. И с инструментом и со всем остальным. Чего только не бывало. Разорился на рубашку — не осталось на еду, пришлось потом в студенческой
столовой на дармовщину супом перебиваться, а пока дотянул до своей грошовой стипендии, так оголодал, что проел ее дня за четыре, ну, может, за неделю, а потом ругал себя на чем свет стоит — опять пришлось перейти на суп, и вдобавок не было у меня ни нотной тетради, ни карандаша, да еще и ручку потерял — чем было писать? И на чем? Где взять на тетрадку или хоть на более-менее приличную нотную бумагу! Преподаватель был человек в общем-то добрый, но как назло в самые неподходящие моменты ухитрялся выдавать что-нибудь малоприятное, вроде:
— Послушай-ка, парень, на следующий урок принеси Копраша. А если у Завадского еще есть Клинг, то и его купи, потом ведь не достанешь. И следующую тетрадь из Виппериха не мешало бы у кого-нибудь переписать.
Кауцкий, Випперих, Копраш, Клинг. Этюды. Кто из валторнистов их не знает? И этих, и еще множество других. Черт бы унес всех этих Клингов-Копрашов с Випперихом в придачу!
Как бы не так, унесет! А с приработками тоже раз на раз не приходилось. Особенно вначале. Вот разве что похороны? Но сколько их за год наберется? Разве это доход? Не заметишь, куда разойдется. Какие уж там приработки! Если и заработаешь что на похоронах, большая ли радость?
Вот еще удовольствие! Ну почему я должен иметь доход от похорон, да еще и радоваться этому? А куда ты денешься? Поначалу не больно приходилось выбирать. Тут за любой заработок спасибо скажешь. Первое время в Иванке у меня не было знакомых. Потом пообвык, людей узнал поближе, освоился. И с кормежкой стало получше. Подружился я с деревенскими конюхами, стали они меня звать к себе на кухню или, точнее сказать, в столовую поужинать. Готовили там неплохо. Два, а не то и три раза в неделю бывал у них на ужин гуляш, ну и другое что, разве все упомнишь? Но вот гуляш мне запомнился хорошо. Порции были здоровые, а ели из больших фаянсовых мисок и всегда только ложками. Мне, правда, уж не знаю почему, сразу как я появился, подали не как другим — на тарелке и положили нож с вилкой. Меня это малость злило — туда ведь ходили и девушки, и все они ели ложками из мисок. Для меня
делали исключение, меня это задевало, и я намекнул поцарихе, что хочу есть как все — в миске и ложкой, но повариха, черт ее знает почему, продолжала давать мне тарелку, вилку и нож, она как начала меня ото всех отличать, так и пошло, я ее за это чуть ли не возненавидел. Ведь из-за своего особенного положения мне никак не удавалось подружиться со всеми ребятами, а уж с девушками и подавно. Так ни с одной и не познакомился, хотя было их там немало и некоторые мне здорово приглянулись, а кое-кто особенно, чего сейчас вспоминать, кто именно, но тогда они мне до того нравились, прямо хоть плачь, я так измучился, что в конце концов решил туда больше не ходить вообще.
Но видеться с ними я все же продолжал. Так уж получалось. Чаще всего на улице. Поздороваешься, и все'. Даже вспоминать не хочется. Вы уже, наверное, поняли, что я за человек. Жил один как перст и был ужасно застенчив. Сам себе удивляюсь. Сейчас, по правде говоря, в это даже поверить трудно. Мои сокурсники были смелее, имели кое-какой опыт, почти у каждого были по этой части определенные успехи, которыми они не брезговали и похвастаться. А я даже не решался встревать в их разговоры на такие темы, предпочитал отмалчиваться, чтобы меня, не дай бог, не начали исповедовать. Время от времени они то так, то этак пробовали из меня что-нибудь выудить, но поскольку выуживать было нечего — не то чтобы уж вовсе ничего, кое-что было, но я человек застенчивый, потому и хитрил по-своему, они надо мной подтрунивали, а я отмалчивался и краснел.
При этом не забывайте, ведь я был органист! Зеленый, набожный лопух. На девушек не смел даже взглянуть. А если и смотрел, то исключительно целомудренно — как на товарищей по учебе. Нет, пожалуй, я немножко кривлю душой. Поначалу я боялся даже своих сокурсниц. К счастью, общаться с ними было, проще, чем с ребятами, они хоть и имели ухажеров, предпочитали на эту' тему не распространяться и уж, конечно, не с нами.
Относились они к нам, в том числе и ко мне, ясное дело, несколько пренебрежительно, так уж было заведено в отношениях не только пианисток и скрипачек, но, главным образов, вокалйсток к духовикам, сиречь простой деревенщине. Дело в том, что большинство духовиков были из сельской местности: из Вайнор,
оттуда больше всего, но были и из Горной Стреды, Малжениц, Надлиц, а также из Топольчан, Тренчина и Загорья, да, точно, из Загорья, пожалуй, из Загорья даже больше, чем из Вайнор. Конечно, они с нами общались — все эти пианистки, скрипачки и вокалистки, однако при этом постоянно ощущалоськакое-то, возможно, даже неосознанное, но стойкое пренебрежительное отношение к духовикам. И не только к нам, а вообще ко всем простым смертным. Бывают певцы — слушать тошно, и невдомек им, что, кроме испорченного настроения от их искусства, ничего не остается, а все туда же — подавай им гонорар, которого не получает даже такой прекрасный гобой как, к примеру, Йожко Ганушовский. Или Эмиль Гагаш, Юло Чижняр или трубач Камил Вашко, валторнист Вило Заводный или Штевко Казимир из Дольной Крупой, который, бывало, возьмет в опере соло на два такта и всего-то только оттенит струнные и медные одним тоном, но и этот его единственный тон так прозвучит в гармонии струнных и деревянных, что у валторниста иной раз аж мурашки по спине забегают и руки покроются гусиной кожей.
Почему я, собственно, про все это вспоминаю? Может, потому, что были они когда-то обыкновенные ребята, вроде меня, и кое-кому, наверное, тоже приходилось играть за угощение, не по своей воле. Опять же есть разница — как играть. А они ведь музыканты, музыканты милостью божьей. Вот потому я их вспоминаю, потому люблю, потому ценю их. И еще одна причина есть — боюсь, что в другой раз, когда это будет более уместно, забуду я про них рассказать.
Квартировал я в Иванке у одной бабки. Жила она скромно, если не сказать бедно. Было у нее немного землицы, на ней-то она и надорвалась, ходила вся согнутая, голова ниже пояса клонится, сама еле тащится, родных никого, а она все ковыряется на своей землице. Даже и потом, когда в деревне организовали кооператив, она все на своей земле работала, не хотела идти в кооператив. Убедить ее было невозможно. Решила на собственном поле костьми лечь, и все тут, такая вот была старушка. И никто ей не указ. А до чего же бедно жила! Просто как нищенка. На завтрак кружка кофе с молоком, на обед немножко похлебки, на ужин —
картофелина. Молоко никогда не кипятила, всегда пила сырое, некипяченое, так прямо и подливала его в кружку с кофе или в суп.
А уж до чего разговорчива была! Правда, больше сама с собой или с козой своей болтала. Со мной-то много не поговоришь — дело в том, что она была мадьярка, слов словацких знала очень немного, да и я венгерских не больше, так что разговаривали мы с ней редко. Была она к тому же глуха, как день, какие уж тут разговоры. Ну, а коли невмоготу ей было молчать, она сама с собой могла словом перемолвиться или с козочкой своей.
Но вообще-то она меня любила. Наверное, потому что я ее не очень беспокоил. Трубил себе и трубил, сколько душа просит, избушка бабкина от трубных звуков могла и развалиться — а этому божьему созданью хоть бы хны — ничего не слышала. Иногда, правда, заглянет ко мне, послушать, как играю, но это больше из уважения ко мне и к моему, вернее, казенному инструменту. Минутку-другую послушает, иногда головой покивает, а если в настроении, то и ногой притопнет, чаще всего, правда, глядя на мои пальцы. Но ей все равно нравилось. Не важно, что там я играл, хоть бы и гаммы. Ведь она ровным счетом ничего не слышала. Ей-богу, совсем глухая, как колода, ничегошеньки бедняжка не слышала!
Дома я или нет, знала она только, если видела, как я пришел или ухожу. Впрочем, караулить меня ей охоты не было, своих забот хватало. Так что встречались мы редко. Если не в поле, то по дому или в огороде дел у нее было полно. И без того еле управлялась, где уж там тары-бары разводить. Вечером поговорит в хлеву со своей козочкой, потом похлопочет малость в избенке или сразу спать укладывается. А я, пока еще не обзавелся на деревне знакомыми, все трубил себе в другой, первой комнате, она была получше, хотя бы тем, что не завалена всяким хламом. Устав трубить, я принимался играть на фортепьяно. Настоящего-то у меня, ясное дело, не водилось, где мне было его взять? И в костел на органе доиграть пан священник не пускал, говорил, что нужно, мол, экономить, электричество. Зато в моей комнате стоял довольно приличный стол, вот я и играл на нем. И представьте себе, неплохо получалось, стол и впрямь звучал, и вся моя комната ничего себе так
гремела и звенела. Пальцы мои обретали чуткость, появлялась правильная и красивая аппликатура. А что тут такого? Могла же моя хозяйка изо дня в день вести беседы с собственной козой, почему бы и мне не играть на столе? Будущему музыканту надо упражняться ежедневно. На этом столе я переиграл все задания — гаммы, этюды, упражнения, пытался сыграть некоторые сонаты Моцарта и Бетховена и даже попотел над Бахом. Это мне для костела могло пригодиться. Черт возьми, как у меня этот стол звучал! Честное слово! А вот когда в училище садился я за настоящее фортепьяно или за орган в костеле, так здорово уже не выходило. Видно, потому, что настоящие фортепьяно и не привыкли ко мне.
Да чего оправдываться? Врать не хочу, все так на самом деле и было.
А потом я познакомился с Адрикой. Она тоже была мадьярка. Правда, никакого сходства с Эмине , балериной, о которой писал Рудольф Слобода, мой однокурсник и приятель, у нее не было. Адрика, надо сказать, утверждала, что она не совсем мадьярка, хотя родом из венгерской семьи. Родители ее были венгры, но она ходила в словацкую школу, поскольку венгерской в Иванке не было. Дома с сестрами да и с родителями разговаривала она то по-мадьярски, то по-словацки, как придется.
Познакомились мы в автобусе. Собственно, не то чтобы познакомились, все было не так. В автобусе я ее первый раз увидел, а потом все чаще встречал, мы постоянно вместе ездили, но еще ни разу не разговаривали, а познакомить нас было некому. Сам же я начать разговор не решался. Даже взглянуть на нее посмелее и то не отваживался, хотя мы были одногодки. Сколько раз было возле нее свободное место, но я не садился — опасался показаться назойливым. Иной раз самому было смешно. Таким я тогда себя чувствовал одиноким и несчастным, а людей все-таки сторонился. Вернее, девушек. Они мне нравились, но вместе с тем внушали и страх, от их соседства я чувствовал себя не в своей тарелке, а потому просто избегал. Есть, правда, этому простое объяснение. Видимо, я покинул родительский дом слишком рано — с пятого класса родители меня отдали в монастырскую школу. Вы скажете, какая набожность! Нет, причина другая: как им было прокормить столько ртов? И я, хотя эту монастырскую школу скоро бросил, а потом какое-то время просто мыкался неприкаянный, но домой не вернулся — понял, что там мне делать уже нечего. Ну, а затем поступил в музыкальное училище и попал в Иванку. Только, знаете, трудно ведь найти приятелей, когда толчешься все время среди чужих, все время разных людей, и особенно трудно такому человеку, который хоть и ищет друзей, но все-таки предпочитает уединение. Даже и потом я никогда не был с друзьями настолько близок, чтобы они заменили мне братьев или сестер или тем более родителей. Домой я не ездил даже на праздники. Вообще никогда не ездил. Временами мне казалось, что я там никому не нужен. И не потому, что у меня были плохие родители или братья-сестры. Просто нас было слишком много, у каждого свои заботы, вот они и не замечали, что в семье кого-то не хватает. Это сейчас я все так хорошо могу объяснить, тогда мне тоже все было ясно, и все же бывали минуты, когда я своих родителей мысленно упрекал за то, что они выпустили меня из гнезда неоперившимся. Они, ясное дело, вспоминали обо мне, только вот времени не было приехать и посмотреть, как и где я живу и чем занимаюсь, в самом ли деле учусь или как. А может, думали — не пропадет! Было бы худо, нашел бы дорогу домой. Или просто недосуг было слишком часто обо мне думать. Что я у них, единственный? И разве у остальных, у старших братьев и сестер, жизнь легче?
А мои однокашники? Многим ли из них жилось лучше? После войны жизнь была трудная. Можно сказать, что мне еще повезло, не всякий ведь мог на похоронах подрабатывать. Жил я скромно, но с голоду не помер, перебивался помаленьку, иначе ведь и курс бы не закончил. А раз так, в чем же дело? Еще и гонорар, в виде колбасы время от времени перепадал, так что главное было, наверное, в том, что человеку в таком возрасте положено страдать. Кто в эти годы от чего-нибудь не страдал? А я к тому же был глупым, да еще и набожным в придачу, пытался, правда, казаться умнее, только ничего из этого не выходило. А до чего забавно я обо всем рассуждал! Главным образом о девушках. Слишком долго я считал, что даже думать о них — и то грешно. И от этого жестоко страдал.
Изо дня в день я караулил на автобусной остановке, утром в Иванке, вечером в Братиславе, часы пролетали, а я все ждал и ждал и чаще всего впустую. Не раз и на занятия опаздывал, проторчав все утро в Иванке, а потом, может, правда, и не в тот же день, возвращался домой с последним ночным автобусом, потому что снова ждал допоздна в Братиславе на конечной остановке. Однако подкараулить Адрику обычно не удавалось. Но иногда мне везло. Как-то я столкнулся с ней в автобусе, хотя в тот день и не искал встречи. Были свободные места, и даже рядом с ней было свободно, но подсесть к ней я все-таки не решился, а на другом месте сидеть, естественно, не хотелось. Лучше уж постоять, решил я, и, само собой, рядом с ней. И тут вдруг Адрика спросила:
— Почему вы не садитесь?
Засмущавшись, я улыбнулся:
— Что-то не хочется.
Видите, и я бывал счастлив. Или, по крайней мере, доволен собой. Даже мысленно хвастался: вот я какой, мог ведь подсесть к Адрике и не подсел. Хотя бы не показался назойливым, будто только и выжидаю удобный случай, чтобы навязаться и пристать к девушке, как это делают некоторые мои однокашники, особенно столичные жители, те вообще мнят себя умудренными жизнью. А я устроен по-другому. Представилась возможность, а я не воспользовался. Кое-кто сочтет, что это глупо. Ну и на здоровье, и сидите со своей мудростью. Ведь иной раз пропускаешь шанс только потому, что знаешь — он наверняка повторится, и уж тогда можно его и получше использовать.
Бывало у меня и веселое настроение. Непонятно только, имеет ли это отношение к счастью. Случалось и хохотать. Даже в одиночестве. Ведь один я бывал постоянно. Странное впечатление я, должно быть, производил на досужего наблюдателя. Время от времени осеняла меня какая-нибудь мысль, а поделиться было не с кем, вот я и начинал всякую ерунду в голове размусоливать, главное, понимаю, что все это чушь, но как-то само собой выходило: сначала усмехнешься, потом засмеешься, а гак как ни высмеять, ни одернуть меня было некому, то вдруг как расхохочешься, а там уж и остановиться не можешь. Впрочем, не знаю, от веселья ли это?
В училище особых проблем у меня не было. Конечно,
должного внимания учебе я не уделял, считал, что и так все знаю. По-настоящему увлекали меня лишь несколько предметов. Хотелось, например, выучиться иностранным языкам, потому что до этого я умел только молиться по-русски, по-латыни и по-немецки, но как раз, когда я поступил в училище, некоторые гуманитарные предметы отменили, и среди них латынь, немецкий и еще кое- какие. Оно и понятно, в училище хватало и музыкальных предметов. Конечно же, самым важным была специальность. Для вокалиста — вокал, для дирижера — дирижирование, ну и, чтобы долго не разглагольствовать, для меня — валторна. Специальность отнимала больше всего времени. Не говоря уже про другие предметы, общее фортепьяно казалось нам уже менее важным, правда, в моем случае все было не совсем так — ведь не будь общего фортепьяно, я не смог бы подрабатывать на органе. И ходить с чужой гармошкой по свадьбам. Всему этому надо было где-то научиться. Иногда я даже переживал, что не овладел раньше каким-нибудь клавишным инструментом, на котором можно не только мелодию подобрать, но и аккорд взять, хотелось наверстать упущенное, но ничего толком не получалось. И негде было и не на чем, ну и всякие другие сложности.
Преподавательница по фортепьяно с самого начала относилась ко мне строже, чем к остальным. И тут не лень моя была вйновата, нет, я был ей неприятен совсем по другой причине. Долго я не мог сообразить, по какой. Женщина она была добрая, ко всем студентам относилась с пониманием, у нас в училище вообще преподаватели были хорошие и студентов своих любили, а она даже среди них отличалась сердечностью, но вот меня как невзлюбила, так и пошло. Потом-то я уже выяснил причину. Она сама сказала. Дело в том, что у меня на руках были бородавки, она их уже на первом курсе разглядела, привычка у нее была такая — хлопать студента по руке на уроке, чтобы то и дело не покрикивать, указывая на ошибки. И вот сидит рядом с ней некто, кому по рукам не хлопнешь, а у нее своя методика, свои привычки — не менять же их из-за одного-единственного студента. Ну а поправлять, шлепая по таким рукам? Даже дотронуться до этих бородавок ей было попросту противно, от этого невольно становилось противным и само фортепьяно, за которым она должна была изо дня в день заниматься с другими студентами и которого дважды в неделю касались и мои противные и неловкие пальцы. Вдруг от моих бородавок останется что-нибудь на клавишах? Ведь, может, достаточно и пота, просто пота с этих отвратительных пальцев, чтобы у другого выскочили бородавки, да и самой страшно — захочется вдруг сыграть, а как после такого вот студента? Это же невозможно. «Тебе следует показать свои руки врачу!» Я сходил. Показал. И получил всего-навсего ляпис. Каждый день прижигал себе пальцы, но от этого они казались ей еще более отвратительными.
— Ну вот что, хватит! Это просто кошмар какой-то, не смей больше появляться со своими лапами, на твои гадкие пальцы, эти мерзкие конечности смотреть тошно!
До чего же мне стало тоскливо, а что было делать? Только и оставалось, что ненавидеть свои руки. Сходил к другому доктору, но и там кроме ляписа мне ничего не предложили.
— Я вас очень прошу, пан доктор, выпишите мне еще что-нибудь, ляпис я уже пробовал, не помогает, а если у меня эти бородавки не пройдут, придется распрощаться с училищем.
Доктор ответил:
— Ляпис он и есть ляпис. Есть, правда, и другая такая же чушь, но и ей цена невелика, если не сказать — совсем дерьмо. Так и передай пани учительнице. Можно было бы их вырезать, только бородавки — штука коварная, вырежешь одну, тут же на другом месте следующая вылезет. Не стану же я из-за такой ерунды тебе все руки кромсать. Еще чего! Ходи лучше с целыми руками и радуйся. А пани учительнице растолкуй, мол, таким вот молодым людям, а особенно пианистам, бородавки очень даже идут. Объясни, что тебе так доктор сказал. Вот возьми еще ляпис. Ты его отдай пани учительнице и скажи, что если она от тебя невзначай подцепит бородавку, пусть этот ляпис выбросит, а свою бородавку просто отгрызет.
Что мне оставалось делать, только мучиться еще сильнее, вот я и маялся, пропускал занятия, чтобы не встречаться с пани учительницей, злился и на нее и на доктора с его ляписом, но больше всего, конечно, на бородавки. Правда, заниматься я пытался при любой возможности, где угодно. Если в училище бывал свободный класс, забирался туда. Если пустого класса не было, несся домой и там терзал стол: играй, черт тебя возьми, играй, что, боишься бородавками заразиться! Играй, не то в щепки тебя разнесу! И он играл, что ему оставалось!

Орешник - Шикула Винцент => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы хорошо, чтобы книга Орешник автора Шикула Винцент дала бы вам то, что вы хотите!
Отзывы и коментарии к книге Орешник у нас на сайте не предусмотрены. Если так и окажется, тогда вы можете порекомендовать эту книгу Орешник своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Шикула Винцент - Орешник.
Если после завершения чтения книги Орешник вы захотите почитать и другие книги Шикула Винцент, тогда зайдите на страницу писателя Шикула Винцент - возможно там есть книги, которые вас заинтересуют. Если вы хотите узнать больше о книге Орешник, то воспользуйтесь поисковой системой или же зайдите в Википедию.
Биографии автора Шикула Винцент, написавшего книгу Орешник, к сожалению, на данном сайте нет. Ключевые слова страницы: Орешник; Шикула Винцент, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 понравилось тут