А-П

П-Я

 по ссылке 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Шикула Винцент

Каникулы с дядюшкой Рафаэлем


 

Здесь выложена электронная книга Каникулы с дядюшкой Рафаэлем автора по имени Шикула Винцент. На этой вкладке сайта web-lit.net вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Шикула Винцент - Каникулы с дядюшкой Рафаэлем.

Размер архива с книгой Каникулы с дядюшкой Рафаэлем равняется 50.49 KB

Каникулы с дядюшкой Рафаэлем - Шикула Винцент => скачать бесплатную электронную книгу


Каникулы с дядюшкой Рафаэлем
Повесть
словацк
ГРУШКОВЕЦ
Грушковец — самая обыкновенная деревня, как все. По обе стороны улицы — домики, и перед каждым растет груша.
В этом особенность нашей деревни. В других-то перед домами вы найдете ну хоть орехи, сливы, яблони или черешни. И некоторые деревни так и называются — по деревьям.
Так, к примеру, у нас есть Верхние и Нижние Орешаны, потом Яблонец, который раньше назывался Галь- мешем.
А что такое Гальмеш? Никто не знает, и я тоже. А яблоко-то всякий знает. А тому, кто яблоко знает, и груша не в диковинку.
Там, где плодовым деревьям не повезло, и деревни по-другому прозваны: Вербова, Ясенева, Дубовец, Дубово, Грабушица или Сосновка.
У нас болтают, будто первые тачки появились в Сосновке.
Нашим предкам тачки служили для перевозки тяжестей. На тачке, скажем, можно переправить к соседу мешок картошки или зерна. А если первые тачки в Сос- новке появились, так и деревню назвать следовало бы в честь такого человека, который тачку придумал. Может, звали его Мацак, Полакович или Лабуда. И деревня должна была бы называться Мацакова, Полаковичова или Лабудова, Мацаковка, Полаковичовце или Лабу- довце.
Есть еще и другие деревни: Играм, Чатай, Багонь, Цифер, Гоцног Штефанова, Каплна, Часта, Омпитал...
Откуда взялись такие названия, можно голову ломать хоть до самых святок. Не лучше ли взять велосипед и поехать по деревням, подмечать в них всякие особенности й спрашивать у людей: «Эй, послушайте! Почему Багонь называется Багонь?» Только поосторожней спрашивайте: ведь кое-где на вас и обидеться могут. В Чатае, например, не выговаривают «р»: вместо «гурьба» говорят «гульба», вместо «вихор» — «вихол».
В Штефановой каждый второй мальчишка — Штефан. Частане в гости часто ходят, в Играме музыку любят, хорошо поют. Будмеринцы вечно что-то меряют. Жители Омпитала все страх как любопытны. Встретят кого- нибудь и давай выпытывать да расспрашивать о чем попало:
— Вы откуда?
— Из Грушковца.
— Из Грушковца?
— Да.
— Из какого? Из какого это Грушковца? Ха-ха-ха!
— Как — из какого? Двадцать, что ли, Грушковцев-то?
— Хе-хе-хе!
— Чему вы смеетесь?
— Чему? Хе-хе-хе-хе! Так, значит, из Грушковца? Хи-хи-хи-хи-хи! Это ведь у вас колокол?
— Какой колокол?
— Ну, тот самый!
— Есть у нас, конечно, колокол, да не один — три. В будни звоним в один, а в воскресенье — во все три.
— Ну тот самый, из-за которого вас рваными-драными дразнят. Хи-хи-хи!
— И такой колокол есть. Ну и что? Хоть сто колоколов звони, а наш-то всегда распознать можно!
— Распознать? Хи-хи-хи-хи!
Вот видите. Омпитальские-то еще и насмешники вдобавок. Ни за что ни про что высмеют. К счастью, в Грушковце никто еще из-за колокола не обижался.
Так оно и есть.
Не обыкновенный наш колокол-то! Обыкновенные где угодно найдутся, а такого, как наш, хоть весь свет пройди, ни за что не встретишь. Издалека, за несколько километров, вдруг вы слышите знакомый голос: рванн-дранн... дранн-рванн...
ГРУШКОВЕДКИЙ ДУХОВОЙ ОРКЕСТР
Раз уж вспомнился мне колокол, нужно сказать и о грушковецком духовом оркестре. Его знают не меньше колокола, и грушковцы по праву им гордятся. Я ведь и собирался начать как раз с нашего духового оркестра, да в то время у нас полдень отбивали, вот я и заговорил о колоколе, чтобы ненароком не забыть о нем.
В деревнях-то духовые оркестры постепенно на нет сходят. Молодым музыкантам по душе больше джаз, а у стариков — ни одного зуба во рту. А как на трубе беззубый сыграет? Где там!.. Встретятся два старичка, один из них когда-то капельмейстером был. Заглядывают они друг дружке в рот да головой качают: передних-то зубов давным-давно не осталось.
Вот старички и ведут, к примеру, такой разговор:
— Марш Ракоци знаешь?
— Ну, как не знать!
Другой старичок выпятит губы, просвистит несколько тактов.
— Хороший был марш! — растроганно говорит один старик.
— Просто замечательный был марш! — еще растроганнее восклицает второй.
— И «Победу» помнишь?
— И «Победу» помню. Как же! И «Злату Прагу»,— начинает перечислять первый.
— Прекрасные марши были.
— Отличнейшие марши... Слыхал я, будто в Грушковце и по сю пору «Злату Прагу» играют,— сообщает первый, помолчав.
— «Злату Прагу»? — переспрашивает второй.
— И «Злату Прагу» и «Победу»,— отвечает первый. — И ты знаешь, Йожка, на ком все держится?
— Да на ком там оркестр держаться может? На старом Загрушке только. Когда он молодой был, кое-что усвоил и ничего не забыл.
— На нем весь духовой оркестр держится,— повторяет первый и снова растроганно качает головой.
— Потянет еще немного — и конец. Совсем дряхлый стал.
— В прошлый четверг ждал я поезда в Шенквицах...
— В Чаниковцах,— поправляет второй.
— В Шенквицах...
Шенквичанам название «Чаниковце» не нравится, вот они и называют свою станцию по-старому.
— Ждал я там поезда, наконец примчался он с грохотом... И тут из одного вагона выскакивает Загрушка, а за ним остальные музыканты посыпались. Не все еще на перрон выбраться успели, а кто-то уже Загрушку за полу дергает.
— Грянем, что ль? — прогудел этот дядька.
— Грянем! — ответил Загрушка.
— Что ж мы отхватим?— спросили музыканты.
— Отхватим-ка «Злату Прагу»...
Я и опомниться не успел, а музыканты уже в круг стали да как грянут. Пассажиры из вагонов в окна высунулись, на перроне со всех сторон оркестр обступили.
— Что тут такое, что за музыканты? — спрашивают.
— Из Грушковца музыканты. Знаете небось старого-то Загрушку?
— Загрушку? Это какого?
— Капельмейстера.
— А едут они откуда? — спрашивают пассажиры. — Со свадьбы, что ли?
— Зачем со свадьбы? В Цифере на похоронах играли!
— На похоронах? Вот тебе и раз! А тут этакую веселую завели?
— Сами слышите. Покойнику сыграли, теперь живым играют.
— Кому же они играют?
— А всем. Это вам не филармония. Филармония только для радио играет да тем, кто в Братиславе живет. А грушковецкий духовой оркестр хоть кому сыграет.
— Ну-ну! Так ведь это разные вещи!
— Понятно, что разные. Грушковецкий оркестр играл в Цифере, а филармония в Цифер не приедет.
Первый старичок и рот раскрыть не успел, а второй уже засмеялся.
— Духовой оркестр играл в Цифере, а в Цифер филармония не приедет! — повторил первый.
Потом он глянул на своего приятеля, увидал, что тот смеется, и давай сам смеяться. Сначала потихоньку, а потом все громче и громче. Беззубый рот разинул и глаза выпучил, так что слезы брызнули.
Все на улице видели, как они от смеха за живот держатся. Я и сам их видел, а потому могу вам все это рассказать.
ГЕЛИКОН
Я стоял у Ризика и ждал, когда набежит вода в ведро. Я порядком озяб и начинал злиться на святого Флориана. Это из-за него вода текла медленно, словно он позволил ей замерзнуть за ночь и только сейчас собрался воду оттаивать. Вот стою я так, на цальцы дую, на деревню поглядываю. И вдруг откуда ни возьмись старый Загрушка из-за церкви выходит. Я сразу его узнал: он ходит, с ноги на ногу переваливается, того и гляди, упадет еще. «Прощай тогда весь оркестр! — думаю. — И куда ты такую огромную трубу тащишь?» А нес он на плече ту большущую трубу, которую вы, конечно, уже видали в оркестре. Шагал он по дороге, и вид был у него ужасно важный. Все, кто стоял на улице, с любопытством на него поглядывали. Сегодня праздника, кажись, никакого нет? Или, может, процессия какая-нибудь будет?
А мое ведро тем временем наполнилось. Я взял его обеими руками и осторожно поставил на землю. «Посмотрю-ка еще на старика»,— думаю, а он сам, да чудно как-то, на меня поглядывает. Неподалеку остановился и глаз с меня не сводит. «Ну что ты на меня так смотришь?»
И вдруг он меня спрашивает:
— Сколько лет-то тебе?
— Что?
— А ты разве оглох?
— Почему оглох?
— Я ведь спросил, сколько лет тебе?
— Одиннадцать.
— Одиннадцать?.. Всего одиннадцать? Маловато.
— Почему же маловато?
— Мал еще,— говорит он словно про себя, а сам глаз с меня не спускает.
Мне-то все-таки холодно, стоять никак нельзя. И ведро надо скорей домой отнести. А он меня не отпускает:
— Послушай! Ты сможешь эту трубу поднять?
— Отчего же не смогу?
— Да я не о том, чтобы ты ее сейчас же и поднимал. Я вообще спрашиваю: сможешь ли ты ее носить Первого мая, или там в престольный праздник, или, скажем, осенью, когда всякие торжества устраиваются — ну, уборка винограда, что ли, или демонстрация, или кто-нибудь день рождения справляет? Ведь в день рождения
оркестр должен играть. В день святого Йозефа, на Яна, на Винцента, на Елену играть приходится. Знаешь, кто такой Винцент был?
— Винцентов много было.
— Правильно. Много их было, да и в нашей деревне тоже немало найдется. Человек семнадцать, а то и все двадцать пять наберем. Двадцать пять Винцентов! Гм... Значит, говоришь, поднимешь эту трубу?
Я покосился на дядюшку Загрушку и слегка пожал плечами. А он продолжал:
— Но знаешь, парень, это еще не все. Ты вот что мне скажи: научишься ты чему-нибудь на этом музыкальном инструменте? Погудеть денек-другой — и до свиданья, таких-то сколько хочешь! Но если кто вздумает этот инструмент у себя завести, тот должен во всякий день недели упражняться, учиться...
Дядюшка Загрушка говорил очень обстоятельно, и мне волей-неволей вспомнилось, как еще несколько лет назад отец повел меня определять в музыкальную школу, а меня принять не захотели. Был там этакий краснолицый человек. Такой красный, будто только что выпил красного вина. Он что-то такое бренчал на рояле и все заставлял меня петь.
«У этого парня вообще нет слуха!» — заявил он в конце концов.
«Как же это так — нет слуха?» — заволновался отец.
«Нет, и все тут!»
«Гм... гм...— промычал отец.— А у других детей он есть?» — переспросил отец еще раз.
«У других детей есть»,— отвечал директор.
«А у моего сына, значит, нет?»
«А у вашего мальчика нет».
«Ну нет, так, значит, нет. Насильно его к вам в школу пихать не стану».
Нужно бы, наверное, сказать об этом Загрушке, чтоб знал он, с кем дело имеет. Сказать — нет? Сказать — нет?
— Так, говоришь, ты стал бы учиться? — спросил Загрушка.
— Было бы время, а так отчего не поучиться?
— Вот это самое мне и хотелось знать. Надобно знать, найдется ли у тебя время-то. Вечер за вечером, вечер за вечером должен ты упражняться.
— Один? — неуверенно спросил я.
— А как ты думал? Ума тебе никто не прибавит.
Хочешь чего-нибудь добиться — сам добивайся. И еще. Вот дело-то какое. Труба не моя и не твоя, а она просто ничья. Но... — Старик выразительно поднял указательный палец. — Если с ней что-нибудь случится, ее всей деревне недоставать будет. Понял?
Я кивнул в ответ.
Он надел трубу мне на плечо. Я даже удивился, как это ноги у меня от тяжести не подкосились! Тяжеленная труба оказалась, но я сделал вид, что для меня эта громадина — сущий пустяк.
— Сегодня четверг, через три дня — воскресенье. Вот в воскресенье и придешь ко мне, посмотрим, как у тебя дело пойдет. Не забудешь?
— Нет, не забуду!
— Если тебе не по вкусу эта музыка придется, лучше ты сегодня же ко мне прибеги!
Труба и вправду была ужасно тяжелая. И еще хотелось мне поскорей уйти. Совсем руки и ноги закоченели. Да и с водой поторопиться пора было.
— Знаешь, как эта штука называется? — И дядюшка Загрушка вытащил из инструмента трубочку. — Да откуда же тебе знать, что это такое! Это амбушюром зовется, а старые музыканты называют мундштуком — на немецкий лад. А вся труба называется «бас» или «геликон». Запомнишь?
— Запомню.
А мне уж реветь впору — так я промерз, до самых костей. Сунул я руки в карманы, да толку от этого чуть. А старик все еще глядел на меня, беспрестанно надувал губы с таким видом, будто чем-то поперхнулся. Господи боже, да скажи же наконец, в чем дело!
— Ты еще не бреешься? — вдруг спросил дядюшка Загрушка.
— Нет, не бреюсь.
— Это хорошо, что еще не бреешься. Если бы ты брился, пришлось бы мне тебя еще всяким другим вещам учить. Да в тринадцать-то лет и бриться никому еще не надо. Ты ведь сказал, что тебе тринадцать?
— Одиннадцать! — поправил я.
— Гм... Одиннадцать — это еще меньше, чем тринадцать. А ты знаешь, когда Винцентов день?
— Знаю.
— Винцентов день — двадцать первого января. Был когда-то двадцать второго, а теперь уже лет десять, как
справляют его двадцать первого. Перед Винцентом всегда были Агнешки, а ныне Агнешек не бывает. Кто-то нос в календарь сунул и Агнешку вычеркнул. Ты в календарь не заглядывал?
— Нет.
— Иной раз думаю я об этом и никак догадаться не могу, кто в календарь нос сунул и такой ералаш в именинах сотворил... Гляди! — И старик вытащил из кармана мятую бумажку. — Вот тебе нотная бумага. К Винцентову дню надо бы тебе кое-что выучить.
— Выучу,— пообещал я.
Он посмотрел еще на мои зубы, постучал по ним пальцами, потрогал губы — крепкие ли они. Отошел в сторонку и еще довольно долго меня разглядывал, сощурив глаза, словно хотел убедиться, идет ли мне труба.
— Ну, значит, занимайся! Никто еще сразу ученым не родился! — закончил он разговор и свернул к нижнему концу улицы, перешел по мостику замерзший ручей и еще несколько раз оглянулся на меня.
Я заторопился домой.
КОГДА Я ПРИШЕЛ ДОМОЙ...
Мама дождаться меня не могла и послала отца на улицу посмотреть, где это я застрял с водой.
Отец стоял у ворот, и видно было, что он чем-то недоволен. В руках он держал крохотный окурок. Папа-то мой завзятый курильщик и обычно бросает сигарету, когда от нее остается один уголек, который обжигает губы. Обожжется — и ходит по дому ворчит, иногда с мамой или со мной ссорится. При этом мне кой-когда здорово попадает. Я как увижу, что отец курит и окурок все меньше становится, так меня просто нетерпение разбирает поглядеть: что же дальше-то будет? Маме порой не терпится, и тогда она вмешивается. раньше времени:
— Брось! Опять ведь обожжешься!
Отец прикладывает окурок к губам, морщится и в ту же минуту выплевывает его на пол.
— Что я говорила? — скажет мама. — Хоть бы разок усищи свои спалил.
У отца усов нет, вот он сразу и выходит из себя:
— Что ты ко мне с этими устами пристала?
— Будь у тебя усы, давно бы их спалил,— говорит мама.
— Да что тебе мои усы дались, а? Я на всю семью работаю, ночей не сплю, и никто этого не ценит.
— Перестань!
— А ты что рот разинул? — накидывается на меня отец.
Он хватает меня за ухо, притягивает к столу и требует мой школьный дневник.
Конечно, когда родителям вздумается придратьса к своему ребенку, так они первым делом дневник спрашивают. Перелистывают его, а потом дадут взбучку за плохую отметку, полученную еще в начале учебного года.
— Почему у тебя нет пятерок?
Всякому небось хочется, чтобы у его сына или дочери были в дневнике одни пятерки!
Попробуйте представить себе, что выйдет, если исполнится это желание! Все ученики станут пятерочниками, и никаких табелей не надо, достаточно лишь объявить, что весь класс сплошь отличники. Но что с такими делать, у кого нет музыкального слуха? Или, скажем, Ян Матейка. Он и перекувырнуться-то толком не может. Он знает, как надо перекувырнуться, но такой увалень, что никак у него кувырок не получается. Откуда в таком случае у Яна по физкультуре пятерка будет?
Вот о чем я думал, подходя к папе, и чуть-чуть улыбнулся. Таким способом можно иногда изменить или хотя бы поправить отцовское настроение.
— Где ты болтался? — начал отец и тут же выплюнул окурок.
— Я не болтался.
— «Не болтался, не болтался»! Все воды ждал?
— Да, ждал. А потом меня остановил дядя Загрушка.
— Все тебя останавливают! Бегай побыстрей, так никто и не остановит!
— А меня вот остановили.
— Что же ты такое тащишь? — спросил еще отец.
— Музыку.
— Ты что, играть на этом умеешь?
— Нет, не умею.
Отец стал хмуриться. Он осмотрел трубу со всех сторон, взял у меня ведро и отнес его маме.
Я вошел в дом, подпрыгивая и растирая закоченевшие пальцы.
Отец вернулся ко мне.
— Что же ты собираешься с этой штукой делать? — спросил он.
— Играть на ней.
— Как же ты станешь играть, раз не умеешь?
— Ученым еще никто не родился.
Отец взял у меня инструмент, надел себе на плечо. Он прижал губы к мундштуку, сильно дунул и даже покраснел от натуги.
— Она заткнута чем-то, кажись,— сказал отец, вытирая рукой слезы, выступившие у него на глазах.
— Нет, он не заткнут,— сказал я.
— А ты сам-то пробовал?
— Нет.
В душе я допускал, что в трубе может что-нибудь такое торчать: полотенце или там шапка — внуки-то Загрушки могли ведь туда насовать все, что хочешь.
Я уже согрелся и не отходил от отца — уж очень мне хотелось самому потрубить.
— Дайте, папа, я попробую.
— Отстань! — не сдавался отец.
Он еще раз надулся, по лицу даже пятна красные пошли. Я глядел на него: его глаза напоминали большущие зеленые орехи.
— Никакого толку не будет! — сказал он и протянул мне инструмент.
Я приложил к губам мундштук.
— Великоват для тебя,— заметил отец.
— Что?
— Геликон.
— Ничего не великоват!
— Да, да. И мундштук великоват.
— Нет. Просто еще холодный. А пока мундштук не прогрелся, играть нельзя.
— Еще чего!
— Нет, правда!
— Кто тебе сказал?
— Знаю, и все.
— А как же в мороз музыканты играют?
— Они не играют.
— А почему бы им не играть?
— Из-за холодных мундштуков.
— А они все-таки играют.
— Так надо мундштуки-то прогреть сначала.
Я дунул в трубу, и она издала звук, похожий на хруст. Я поглядел на отца.
— Он чем-то заткнут,— завел опять свое отец.
— Проверим.
— Как?
— Не знаю.
— Погоди, я принесу проволоку.
— Зачем?
Я снова прикоснулся к мундштуку и извлек из геликона несколько непонятных звуков.
— Плохо, очень плохо. Так не играют,— сказал отец. Я надулся так, что глаза на лоб полезли, словно
я хотел кого-нибудь напугать. И снова дунул в трубу; в ней что-то хрястнуло, послышался настоящий звук.
— Что ты сделал? — удивился отец.
— Ничего.
— Труба не заткнута?
— Нет.
— Как же ты додумался?
И вдруг мы оба очень обрадовались.
— Ну-ка, я тоже попробую,— предложил отец.
— Погодите!
— Давай сюда! — Он выхватил у меня геликон и попробовал дунуть в него.
— Брм-брм-брм-брм... — забурчало в трубе. Сначала зазвенела лампа под потолком, потом задребезжали двери и оконные стекла.
— Ну-у,— нетерпеливо протянул я.
— Чего тебе?
— Идите уж одеваться.
— Что-о?
Отец разозлился, потому что я напомнил ему о службе.
— Ты что, о работе должен мне напоминать? — проворчал он.
— Вы на автобус опоздаете.
— А тебе какое дело?
Тут лицо его прояснилсь, и он громко рассмеялся.
— Чему вы смеетесь?
— Гляди! У тебя на губах колесико!
Он быстро снял со стены зеркальце и подал мне. Я взглянул и тоже рассмеялся.
— И у вас на губах колесико!
— У меня?
— Глядите сами! — И я сунул зеркальце отцу.
И мы оба засмеялись: у обоих вокруг рта оказались красные кружочки.
Ч ТО БЫЛО ДАЛЬШЕ
Отец возился с геликоном недолго. Попробовал он сыграть на нем «Детванских жандармов», но у него ничего не вышло. Тогда он разочарованно положил инструмент на постель.
— Пустое занятие,— сказал он и, прихлопнув за собой дверь, вышел во двор.
Вскоре он вернулся рассерженный еще больше прежнего.
Послушай,— сказал он,— и ты думаешь, что теперь целыми днями дудеть будешь?
—- Как дудеть?
НёГваляй дурака! Или ты думаешь, что тебя целыми днями слушать станут?
— Я буду играть потихоньку.
— Как ты будешь играть потихоньку, если от этого весь дом дрожит?
— Дядя Загрушка велел мне учиться,— защищался я.
— Дядя Загрушка? А кто он такой, чтобы тебе приказывать? Кто тебя кормит? Дядя Загрушка?
— Он капельмейстер.
Дядя Загрушка может дома распоряжаться. Ясно? Ты уроки запустишь — из школы ко мне придут, а не к дяде Загрушке!
— А я не запущу, и никто ни к кому не придет.
— Так ты же их не учишь.
— Учу.
— Знаю я тебя.
В школе-то мои дела шли не блестяще. В дневнике то и дело появлялись двойки, иной раз и колы выскакивали. Иногда только тройки, а про пятерки и говорить нечего — они и взаправду всего разика два попадались.
— Слушай, — сказал отец теперь уже совершенно серьезно, — трубу ты отнесешь в чулан и, пока не будет у тебя пятерок, не думай к геликону прикасаться.
— Круглые пятерки?
— Понятно, только круглые.
— И до тех пор трубить нельзя?
До тех пор ни-ни!
Я подошел к инструменту, погладил его.
— Я сказал: геликон мы унесем в чулан и будем ждать отличных отметок.
— А если мне не поставят?
— Не поставят — значит, не заслуживаешь.
Отец подошел к кровати, неумело взял инструмент и унес.
Я пошел за ним.
— Папочка!
— Что?
— Хоть бы на минутку вы мне его оставили.
— Что еще тебе?
— Ну, поиграть.
— Уроки выучил?
— Я выучу.
— Не выучил? Садись за стол и учи! Когда я был таким, как ты, мне отец велосипед пообещал. Сперва за хорошие отметки, потом за то, что огород вскопаю... Всегда какое-нибудь «потом» находилось. И отметки были приличные, и огород я вскопал, дров из лесу натаскал, и забор починил, а велосипеда так и не увидел.
— А я трубу получу?
— Как бы не так!
Тут вошла мама.
— Ты только погляди, что он принес! — Отец показал на инструмент.
— Что это такое? — спросила мама.
— Геликон, — ответил отец.
— Зачем он нам? — опять спросила мама.
— Зачем геликон? Это та самая труба, на которой играл Кеменешов парень.
— Рудо?
— Он самый.
— А что, он на ней больше не играет?
— Как же он может играть? Ведь он теперь в Остраве.
— А-а, ты имеешь в виду того Кеменешова парня?
— Ну да. Он теперь в Остраве, и на трубе играть некому.
— Так ведь он уже давно в Остраве.
— Давно.
— И сейчас вместо него никого нет?
— Должно быть, нет. А наш воображает,— отец обернулся ко мне,— что из-за этой трубы все должны с ума сойти.
— Ты ему принес? — спросила мама.
— Сам притащил,— ответил отец.
— А где ты ее взял? — спросила у меня мама.
— У дяди Загрушки.
— У Загрушки? — переспросила мама. — А почему же он тебе отдал?
— Чтобы я учился на ней играть.
— А тебе что, больше учиться нечему? Пресвятый боже! — воскликнула мама, всплеснув руками.
МОИ ОБЯЗАННОСТИ
Кое-кто, может, подумает, что после школы у меня дома никаких забот нет, кроме уроков, заданных на дом. А у меня забот побольше, чем вы думаете. Первым делом должен я дров наколоть, принести их в кухню и в комнату. Мама-то ведь тоже работает, и времени на такое дело у нее нет. Вернется домой после работы, так ей всегда хлопот с готовкой хватает. То за мукой я беги, то за сахаром и всякий раз опять за мыльным порошком мчись. А там, глядишь, вода маме понадобилась, и я ношу воду, как сегодня. Если бы речь шла просто о воде, можно было бы всегда зачерпнуть ее в ручье, в колодце, где угодно. Только не всякая вода маме нравится. Принесешь из колодца, а мама велит ее вылить: вода, мол, жесткая. Все деревенские уверяют, что для стирки лучше всего вода из Ризика. Я-то, понятное дело, считаю, что все это выдумки. Как может быть вода жесткая или мягкая? Она может быть хорошая или плохая, чистая или грязная, холодная или горячая. Взбредет кому-нибудь в голову ерунда, и все сразу же ей верят. А ты бегай по деревне, ноги сбивай, ботинки промачивай. Ведь когда спешишь, вода из ведра выплеснется не раз и не два. Вода, мол, жесткая! Этого я пока как-то не заметил, хоть воды и понатаскал ой-ой сколько! Ну да ладно! Отец говорит: «Ты, оболтус, старших слушайся!» Самое скверное, что пока я туда-сюда ношусь, мои одноклассники давно уже уроки приготовили, и никто им не мешает вытворять на улице все, что вздумается. Одни на коньках катаются, другие в снежки играют. Иду я краем дороги, и вдруг — бац! — по голове снежок, да такой болыпущий-преболыпущий.
Я ставлю ведро на землю и оборачиваюсь.
— Кто бросил? — строго спрашиваю я.
А ребята только смеются.
Кто бросил? — спрашиваю я еще раз и подхожу
к ним.
А они смеются, признаться и в голову никому не придет. Если бы я не спешил, виновника легко нашел бы, а так — что я могу сделать?
Беру ведро и иду своей дорогой. Опять кто-то бросил снежок, у самого уха пролетел.
Но больше всего меня злит, когда мальчишки начинают насмехаться надо мной: всегда, мол, тебе некогда...
— Винца-а-а!
— Ну?
— Куда воду носишь?
— Куда ее носить? Домой...
— Сколько? Ха-ха-ха!
— Чему вы смеетесь?
А они все смеются. Ослы!
— На что вам воды столько? — кричат мне ребята.
— На что? Про запас!
— А зачем запасаться?
— Надо, вот и запасаемся. Сушим ее, а потом в шкаф складываем.
— В шкаф? Ха-ха-ха!
— Вот видите. Не знаете, что воду можно сушить? — Я презрительно оттопыриваю нижнюю губу. — Воду режут на красивые ровные кубики и потом складывают их в шкаф.
— Заливаешь!
— Сами вы заливаете! Ну как вы думаете, зачем я столько воды стану носить?
— Врешь ты все!
Я больше ничего не объясняю. Пусть голову поломают.
Пришел домой, а отец уже на работу собрался. Сажусь за стол и жду, что еще он или мама придумают. Отец прощается с нами и уходит. У мамы не находится для меня никакого дела. Я сижу над учебниками, будто урок учу. Когда же мама выходит во двор, откладываю книгу в сторону. Притворяться мне, что ли? Не хочу вовсе быть каким-то примерным! Почему? Вам-то я могу признаться. Как только мама обо мне забудет, я улизну на улицу: мне тоже ведь хочется хоть чуточку поиграть.
Ребята встречают меня криком.
— Воды уже наносил? — спрашивают они.
— Наносил.
— И она уже сушится?
— Сушится.
— Так ты нам потом принеси.
— Чего?
— Сушеной воды.
— Там видно будет.
Вот так мы друг друга и поддразниваем".
Когда стемнеет, ребята идут ужинать, после ужина они смотрят телевизор, а когда начнут клевать носом, могут и спать ложиться. А я снова сажусь за книжки и тетрадки. Сейчас, например, мне нужно написать сочинение. Самое обыкновенное сочинение. О том, что я делал вчера. Но разве можно об этом написать? Я напишу, что носил воду, а меня снова на смех поднимут. Ну и пусть себе на здоровье смеются!
ГДЕ ЖЕ ТОГДА СПРАВЕДЛИВОСТЬ?
Учительница приезжает в деревню на автобусе. Некоторые девчонки ждут ее на автобусной остановке, чтобы донести портфель до школы. Терпеть не могу девчонок — такие они подлизы... Не будь она учительницей, они бы ни за что ее портфель не носили. Марьена Рачкова — лентяйка из лентяек! Если иной раз ей приходится за молоком пойти вместо брата, сразу нюни распустит. Но учительница об этом не знает. Она считает Марьену одной из самых примерных. Марьена, мол, и хорошо учится, и уроки-то у нее всегда прекрасно приготовлены. Но разве этого достаточно? Лацо Гельдт старается больше всех в классе, а отметки у него хуже моих. У меня за полугодие было две двойки, а у Лацо даже кол! Я потому Лацо вспоминаю, что мы сидим вместе. Учительница говорит, что мы друг на друга очень похожи. Может, потому, что мы друг другу помогаем? То он мне подскажет, то я ему. Вы, должно быть, скажете, что это не помощь, а я утверждаю, что да. Ну конечно, так оно и есть. Самый лучший ученик рад- радехонек подсказке, когда он что-нибудь забудет. Я считаю Лацо своим другом. Остальные мальчишки с ним не дружат, а если водят с ним дружбу, так больше для виду перед учительницей. Они часто дают обещание заниматься с нами после уроков. Но только всякий раз обманывают! По совести говоря, я в их помощи не
нуждаюсь. С какой это стати Марьена Рачкова будет мне помогать? Если ей так хочется, пускай своему брату помогает или своим родителям. Лацо дело другое. Когда бы Лацо к нам ни пришел, он помогает мне дрова колоть.
Иногда после этого мы садимся за уроки. Так отчего бы нам не подсказать друг дружке, раз мы знаем, что учили урок вместе! Когда мы отвечаем, другие ребята обычно начинают смеяться. А если мы даже хорошо отвечаем, все равно смеются. Учительница, конечно, на них прикрикнет, но не всякий раз. Тогда Лацо замолчит, если даже и знает урок, стоит столбом. А когда смеются надо мной, я тоже замолкаю сперва, а потом веду себя совсем по-другому. Я начинаю злиться и, закусив удила, кричу ребятам и девчонкам что попало. Так, однажды я крикнул Милану Футке, что он украл голубя у Мишко Штефанца.
— Кто это украл голубя? — сразу вскочил Милан.
— Ты.
— Я украл голубя?
— Да, ты!
Милан схватил меня за куртку, рукав было оторвал. Я его оттолкнул, и он чуть не свалился. Учительница оставила нас в классе после уроков, и мы должны были писать: «Я не буду драться с товарищами». Но ведь это было несправедливо! Почему Милан смеялся? Почему вскочил с места, когда я закричал про голубя, и схватил меня за куртку? Не схватил бы, я бы его не толкнул. А насчет голубя — так это чистая правда. Когда нас отпустили из школы, мы подрались. Учительница увидела это и пожаловалась родителям. Дома мне здорово влетело, а Милану ничего не было. Где же тогда справедливость?
ХОР
В начале учебного года учительница проверяла, какой у кого голос, слушала каждого ученика отдельно. Каждый мальчик и девочка должны были спеть песенку, а учительница после этого что-то записывала себе. Лацо петь не захотел, так что она и записать его не могла.

Каникулы с дядюшкой Рафаэлем - Шикула Винцент => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы хорошо, чтобы книга Каникулы с дядюшкой Рафаэлем автора Шикула Винцент дала бы вам то, что вы хотите!
Отзывы и коментарии к книге Каникулы с дядюшкой Рафаэлем у нас на сайте не предусмотрены. Если так и окажется, тогда вы можете порекомендовать эту книгу Каникулы с дядюшкой Рафаэлем своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Шикула Винцент - Каникулы с дядюшкой Рафаэлем.
Если после завершения чтения книги Каникулы с дядюшкой Рафаэлем вы захотите почитать и другие книги Шикула Винцент, тогда зайдите на страницу писателя Шикула Винцент - возможно там есть книги, которые вас заинтересуют. Если вы хотите узнать больше о книге Каникулы с дядюшкой Рафаэлем, то воспользуйтесь поисковой системой или же зайдите в Википедию.
Биографии автора Шикула Винцент, написавшего книгу Каникулы с дядюшкой Рафаэлем, к сожалению, на данном сайте нет. Ключевые слова страницы: Каникулы с дядюшкой Рафаэлем; Шикула Винцент, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 uomo zegna