А-П

П-Я

 Babadu.ru 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Здесь выложена электронная книга Иволга автора по имени Шикула Винцент. На этой вкладке сайта web-lit.net вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Шикула Винцент - Иволга.

Размер архива с книгой Иволга равняется 89.15 KB

Иволга - Шикула Винцент => скачать бесплатную электронную книгу


Иволга

Повесть

словацк
Про Филоменку все в деревне думали, что она никогда не выйдет замуж. И на вид неказиста, и во всякой работе не так расторопна, как другие, да и смекалки маловато. Кто только не вышучивал ее — и мать спуску никому не давала, заступаясь за дочку. А то, желая утешить ее, говорила:
— Ты, Филка, не робей! Люди злые, да ты не слушай их! Пускай себе судачат, коли охота, тебя от этого не убудет. Про замужество думать тебе рано, молодая еще, а настанет срок, и ты в девках не останешься. Мы с отцом в добром здравии, глядишь, долго протянем, ну а нет, ежели с нами что станется, тебе и тогда бояться нечего, два брата у тебя. Густо — старшой, отдадим его в ученье, а как в люди выйдет, за него и держись, он всегда совет подаст, а при надобности о тебе и позаботится.
Отец отвел старшего сына в Вену и отдал его в ученики к портняжному мастеру. И чего он там только не натерпелся, бедный Густо! Город чужой, люди чужие, поначалу и словом не с кем было перемолвиться. В те поры мастера и подмастерья изводили учеников по-всякому. Мастер то и дело отвешивал ученику заушины и затрещины за самую малую провинность, подмастерья насмешничали над ним, а иной безобразник, если мастера поблизости не было, и на хороший пинок не скупился. Не зря говаривали: ученье что мученье. И правда, такой бедолага, недотепа, неоперившийся простачок, который ничего толком не знал, да и откуда мог знать! — был истинным мучеником. Многие не выдерживали, уходили от мастера, прохвоста и обидчика, и с плачем возвращались домой: «Татбнька мой, маменька моя, зачем вы меня туда отдали, зачем отдали? Не пойду я туда, не пойду больше, я дома хочу остаться, дома хочу остаться!»
А Густинко в ту пору был до того мелконький! Что твой отросточек, что твой прутик! Воробышек, кроха, ни дать ни взять мальчик с пальчик; вот уж и правда бедолага, да еще один-одинешенек. В самом деле, один как перст, как пальчик на рукавичке!
Сперва-то он и не ведал, какая беда приключилась. Помер отец. Ладились из дома ему о том написать, да никто не знал адреса. Все только раскидывали умом, ходили, причитали, причитали и над Густинко: «Хлопчик наш разнесчастный, где ты, где тебя отец оставил, у какого мастера, на кого ты учишься, куда тебе написать? Отчего ж не пошел ты сразу на почту и не послал хотя бы открытку, а на ней адресок? Бедняга, и разогорчить тебя не можем! А, глядишь, оно и к лучшему, по крайности для тебя лучше, потому как ты там еще не успел обтерпеться. Зря бы только печалился, горемычный ты наш, вот бы печалился, потому что Вена — не ближний свет, а у тебя на поезд и денег, почитай, никаких. На похороны все равно не поспел бы. Уж лучше залезть тебе в уголок и попросить мастера, чтоб отпустил тебе этот грех да не гонял день-другой по улицам этого большого города, который для тебя что темный лес; а ежели не попросишь ты мастера и не проявит он милосердия, придется тебе слезы лить на венских улицах, и одни чужие люди жалеть тебя будут, а то и вовсе не пожалеют. Ох и наплачешься еще, сердечко ты наше!»
Кто мог думать-гадать, что такое приключится? Отец подался из Вены домой, доехал до самой Братиславы, а далее решил идти пешком. Видать, с деньгами было не богато. А хоть и были какие, может, прикинул: «Они мне и на другое сгодятся!» Раньше-то люди ног своих не жалели. Не пугались самой неблизкой дороги. В поезд человек садился, когда и впрямь приходилось ехать за тридевять земель. А кое-кто и тогда пускался на хитрость: покупал билет до первой или второй станции, да, сделав вид, что зазевался, проезжал еще одну зайцем, потом несколько километров топал пешком, а как заболят ноги, снова в поезд, опять же до следующей станции, а к ней еще одну в придачу: «Пан кондуктор, зазевался я что-то, не успел выйти, вот обида, теперь придется
назад пешком топать». Кондуктор, бывало, такого пассажира отругает, а иной раз и чуток пожалеет. А тот, сойдя с поезда, и не думал тащиться назад! Опять пешочком, вперед да вперед! Кто хотел, доходил аж до края света и только там говорил себе: «А теперь пойду-ка я назад!»
Да и он, Филоменкин и Густинков отец, решил так же вот добираться из Вены. В Раче, прежде это село именовалось Рачишдорф, стоял у дороги еще до недавней поры один славный трактир, «Пекло» назывался, и стоял он та сыздавна. Трактирщик, а трактирщики наверняка там менялись, ведь у трактирщика тоже всего лишь обыкновенные копытца, и однажды — как всем другим — они перают служить и ему, а одному ли они отслужили или десятым, не про то сейчас речь, главное, что там всегда какой-то трактирщик ловчил, чтоб не скопытиться, обслуживал и продавал, бочковое пиво разливал и на вынос давал; и чем бы он не торговал и каким бы никудышным он ни был, пускай бы даже и впрямь был как черт копытистым, тары-бары-растабары, и людям в стаканы пойла нацеживал, да в него еще и яду подмешивал, все равно он всегда имел хороший прибыток, немалую деньгу зашибал. Потому как место это было точно придумано для трактира, лучшего и не сыщешь. Почитай, всякий, кто шел этой дорогой из Братиславы, заворачивал сюда, хотя бы и пусто было в кармане. Путник ведь иной раз и стаканом воды утешится, а подчас, скажем, зимой, порадуется, если есть ему где обогреться.
Завернул туда и наш горемыка, хотел, должно быть, на оставшийся путь малость подкрепиться. Да, видать, подкрепился больше, чем требовалось. А может, и нет, разве точно тут угадаешь? Теперь уж что угодно можно о нем говорить. Пожалуй, наместо выпивки надо было б ему поужинать или купить себе хотя бы рожок. Однако мужик есть мужик, он непременно подумает: «А на кой он, рожок? Лучше-ка еще стопочку». Пропустил он несколько стопочек, сказывали, будто и рожок купил, да кто знает? Видать, надо было купить два рожка. В путь, дескать, лишь тогда наладился, когда трактирщик закрывать стал. Но прежде чем уйти, опять сказал: «Налей-ка еще одну, впереди дорога долгая!»
Стояла осень. Однако ночью уже начинало подмораживать. А тогда еще, словно по ошибке или понарошке, ни с того ни с сего снежок пошел, и ветерок задул,
запуржило малость. А что было дальше, теперь уже никому не ведомо. Станет и того, что горемыка не осилил дороги! Нашли ег^ на другой день поутру между Рачей и Юром, запорошенного мелким осенним снежком.
А Густо узнал про это только через два месяца из Филоменкиного письма: «...Густинко, сдохла у нас коза, но случилось у нас еще и самое большое несчастье: не стало татеньки, наш татенька из Вены домой не воротился...» Филоменкина мать, подобно другим матерям, хотя с несчастьем забот у нее и прибавилось, не потеряла головы. Днем не покладая рук работала, но по вечерам, правда, если сразу же не одолевала ее смертельная усталость, а чаще по воскресеньям, когда можно было дух перевести, подбадривала детей:
— Не робейте, мои милые! Живется нам не больно легко, да не пропадем! Густо вскорости выучится, воротится из Вены, работу подыщет, станет где поблизости подмастерничать, вот увидите, сразу веселей заживем.
Все время они только о Густо и говорили. Был он малорослый, но в общем-то стройный, пригожий паренек. Ох, и разговоров было о нем!
Однако не очень-то Густо им и помог. Едва кончил ученье, началась война. Пан император и о нем вспомнил. Сперва призвали Густо в казарму, где его муштровали, гоняли, орали на него, а потом послали в Тарнополь оттуда в Черногорию, а там и в Италию... Два раза из Италии написал; сперва письмо и открытку, а потом вообще ни словечка. Наверняка где-нибудь в чужой стороне товарищи могилку ему вырыли. Может, кто-нибудь на его могиле и какое деревце или хотя бы кустик посадил.
Знаете эту песенку про Италию да про зеленое дерево?
...макушкой клонится, макушкой клонится, макушкой клонится к родной околице...
Иному эти слова, может, о многом и не говорят. Но Филоменке — говорят. И ее брату. Часто эту песню певали. И мать с ними. Хорошая песня, правда?
Филоменка любила петь. И всегда своим пением бывала довольна. Но когда иной раз хотела попеть с другими девчатами, те одергивали ее.
— А ты помолчи лучше, только песню портишь!
Она дома пожаловалась. У матери еще одной заботой
больше. Подстерегла раз стайку девчат, попеняла им:
— Девчата, вы чего не позволяете нашей Филке петь с вами?
— Кто ей не позволяет? Кто вам сказал? Пускай поет. Кто ей запрещает?
— Жаловалась, что вы ей петь с вами не даете.
— Кто не дает? Мы не даем? Мы же совсем редко поем. А она даже и не умеет петь.
— Уж и не умеет! Нешто я ее дома не слышу?
— А вот и не умеет. Дома она, может, по-другому поет. А с нами уж больно все тянет.
— Так и вы тяните! Или не трожьте ее, пускай привыкает с вами в лад петь.
— Пускай привыкает! Только почему ей обязательно к нам привыкать? Пускай где еще привыкает! Мы хотим красиво петь.
— А она не хочет, что ли? Ведь и она красиво поет, еще как красиво! И со мной тоже. Дома-то она всякий час поет.
— Вот и пела бы дома. Пускай где хочет поет. И с вами тоже. Раз говорите, что у нее такой красивый голос, вместе и пойте!
Дома они часто пели. Пели и за работой. Со временем и девушки поумнели, перестали Филку одергивать. Должно быть, помогли слова, что обронила в ее защиту мать. А позже они и сами поняли, что Филоменкина мать права была. Славно пела Филоменка. Потом они и сами ее к себе зазывали:
— Филка, давай попоем вместе!
А дело еще в том было, что девчата постарше повыходили замуж, и Филоменка начала дружить с младшими.
Правда, и своих старших подружек Филоменке не хотелось терять. Она навещала их, а порой и раздумывала,
к которой раньше зайти. И не раз на улице извинялась:
— Все эти дни недосуг было, но завтра или послезавтра непременно приду. Если у тебя много грязного скопилось и ты не поспеваешь, не бойся, я выстираю. И после маленького. Или хотя бы за ним присмотрю.
А иные, особенно те, что поначалу многого от замужества ждали, а потом убедились, что ничего хорошего оно им не принесло, тихонько делились с ней своими печалями.
— Филка, ты себе и вообразить не можешь, до чего мужики гадкие! Лежу иной раз вечером, а придет муж домой, так я, бывает, со страху дрожмя дрожу. От такого горя горького кровать подо мной и та ходуном ходит. Только ты про это, ради бога, никому ни слова!
— Не горюй, милая! — пыталась Филка утешить подружку. — И другим женкам не легче. Привыкнешь к мужу.
— Не привыкну, Филка. К мужу я не привыкну. А ты радуйся, Филка, что нету на тебя такой напасти. Такое счастье-злосчастье пускай уж лучше стороной тебя обойдет!
Потом захворала мать и, пока лежала, то же самое ей втолковывала.
— Филка, мужики — дрянной народ! Ты уж лучше и не помышляй о замужестве. Как знать, станет муж тебя бить — ты всю жизнь, глядишь, и проплачешь. Была надежда у нас на Густинко, да, вишь, чем дело кончилось. Где-нибудь в Италии только и осталось от него деревцо либо кустик на могилке. Но ты не робей! Я про тебя не забыла. Оставлю тебе эту хатку, хоть оно и не бог весть что, да тебе хватит. Добавлю еще и делянку в Ко- рунах. Пускай в Корунах и сплошняком камни, а земля там не самая худшая. Йожо получит Грефты, хочет иль нет, а уж придется ему Грефтами удовольствоваться. Будешь, Филка, разумной и прилежной, будешь наши Коруны каждый год хорошо обихаживать, доглядывать, бедовать тебе не придется, не помрешь с голоду, а то, может, с Корунок и наживешь чего.
После смерти матери, да и после йожиной свадьбы, так как оба события почти что совпали, и печаль перемешалась у них с радостью и весельем,— Филка вдоволь наплакалась; обливалась слезами неделю, может, две, а потом успокоилась; сказала себе: поплакала, и будет.
— Мало, что ли, я слез пролила? — оправдывалась она перед людьми. — Не то еще мать в могиле подумает, что я тут без нее вконец растерялась. Мне-то уж и плакать не хочется, от плача совсем уморилась. Гляньте, как ярко светит солнышко!
Выбелила она горницу, а потом взялась обихаживать свой виноград, и, ей-богу, нельзя сказать, что ходила за ним хуже других людей.
Однажды, когда солнышко снова ярко светило и она пропалывала виноградник, а точней обламывала пасынки, ну и там сям кой-чего подвязывала, услыхала она, как поет какой-то птах. Хорошо пел! Словно с ней заговаривал: «Тидлиалиа! Фидлиалиа-а!» Что эти тидли-фидли должны означать? Что за птах такой? Почему не поет он где- нибудь в другом месте? Или, может, у него гнездо тут поблизости?
Филоменка попробовала переложить его пенье на человечью речь, и ей показалось, что птах и вправду для нее поёт, для нее насвистывает, с ней заговаривает: «Тидлиалиа, тидлиалиа! Фидлиа, Фила-а!»
Не иначе как с ней заговаривает. Она прислушалась. А птах никак не отстает от нее: «Фидлиалиа! Это ты, Фила-а?»
Фила рассмеялась:
— Фидлиалиа! Это я, Фила! Экой негодник, тебе чего от меня надобно?
А птах знай свое: «Фидлиалиа! Тидлиалиа! Фидлиалиа! »
Виноградник был о восьми рядах, все они взбегали на угор, подступая к самому лесу. Филоменка шла по рядочку, останавливалась у каждого куста и старательно опалывала его, кое-где отламывала и завиток — тот самый усик, повойный отросточек, который дети, как очёчки иной раз надевают себе на нос и смотрят в них, а то и жуют, потому что они приятно-кисловатого вкуса; кое-где, если требовалось, она и побеги подвязывала, так как взяла с собой вязанку соломы, которую перед тем помочила в ручье и босыми ногами как следует истоптала, чтобы солома стала волглой, гибкой и мягкой, чтобы ловчее ею было подвязывать; по рядочку подошла Фила с соломой к самому лесу, а когда тем часом приспичило ей оправиться, присела под кусток, и вдруг этот птах залился прямо у нее над головой: «Фидлиалиа!»
Ах ты, проказник! Как же ты меня напугал! Никак, подстерегал меня! Где ты? Покажись! Ой, да ведь это иволга! Иволги нечего бояться, иволга-то женского племени.
Иволга словно заманивала ее. Нарочно летала низехонько над землей, трепыхая крыльями, или парила в воздухе и взмывала, но всякий раз с передышками, будто летать как следует еще не умела.
Вот бы поймать ее! Фила побежала за ней и вдруг не налетела на какого-то дяденьку, что в лесу грибы собирал. Чужанин какой-то. На пана не походил. А если б и походил, паны все равно не ходят по грибы. Это теперь все по-другому: иные господа, что в детстве, пока господами не стали, ходили по грибы, по чернику, малину да за хворостом, еще и нынче норовят удрать со службы — в лес их по-прежнему тянет. А другие, как бы прежде ни жили,— в нужде или в достатке,— держатся за свою службу, хотя и брюзжат на нее; привыкли сызмала спину гнуть да и до денег жадны. Попробуйте им втолковать, что мы все теперь господа! Каждый нынешний господин хочет со всеми остальными, даже с самыми большими господами сравняться — да ведь теперь грибами в большие господа не выбьешься! Нынче это уж только развлечение, но когда-то на такое развлечение находилось время лишь у самых маленьких господ. Кто хочет выйти в большие господа, должен уметь той или иной страстишкой и пожертвовать.
Ну а этот господин, скорей господинчик — был-то он такой недоросток, отросточек, хотя и в летах, и выглядел таким неказистым, словно как бы по ошибке вытянулся из жалкого корня,— сам-то себе, должно быть, казался семи пядей во лбу, и глазенки у него так и светились. Не смущало его, что и рот у него светился щербинами. Он осклабился весело и сказал:
— Ей-ей, нынче мне повезло!
Фила слегка испугалась. А скорее сконфузилась, что неслась как полоумная. Еще вообразит, чего доброго, что
у нее винтиков не хватает. Уж лучше поскорее убраться! Но чужак ее удержал:
— Полегче, сударушка! Куда так торопко? Вы уж поосторожней, как бы часом не споткнуться. На пташку-то не заглядывайтесь, она все равно от вас уже упорхнула. Не скажете ли, где бы мне водички напиться?
Фила стояла в растерянности. Сперва толком даже не поняла, о чем он спрашивает. Но скоро опомнилась.
— Там внизу ручей,— сказала с улыбкой. — И родник тоже. Два родника. Да и у меня есть в бутылке, только, должно, уже теплая.
— И теплая сойдет,— поймал он ее на слове. — Коли бутылка имеется, я больше люблю из бутылки.
Звучало это довольно настырно. Не след ей было вообще говорить про бутылку.
— Гляньте, до чего грибы хороши! — Он показывал ей полнехоньку корзинку белых грибов и не переставал щериться. — Такую уйму грибов я уж давно не набирал.
Она похвалила грибы, а потом — поскольку осторожность подсказывала ей, что не гоже оставаться с чужим мужчиной в лесу и пускаться с ним в долгие разговоры,— поторопила его:
— Если хотите, пойдемте! У меня тут недалече виноградник, не могу я долго баклушничать.
По дороге ни с того ни с сего он стал ее «тыкать». Сперва она даже подумала, что это по ошибке. Сама-то она ни разу так не ошиблась. Он даже попрекнул ее:
— Ты чего меня выкаешь? Я же самый обыкновенный Яно. Живу, правда, в городе, но там каждый меня только по имени величает. Яно, и все тут. А ты вроде и руки подать мне не хочешь? Тебя-то как звать?
— Фила. — Она неохотно протянула руку, но тем сильней он пожал ее. — Если хотите, можете мне «ты» говорить, эка важность. Ну а я чужих людей не люблю тыкать.
— Ладно уж, зачем так сурово! Ты, никак, на меня осерчала?
— Не осерчала, ведь не за что. Все равно сейчас пойдете своей дорожкой. Напьетесь и пойдете, что мне до вас.
— Похоже, тебе воды жалко.
— Ну уж и жалко! Я ж вам ее еще и не дала. Но сказываю: та, что в бутылке под кустом, теплая. Там, внизу, особливо в роднике, похолодней будет.
— А мне теплая еще лучше. Вода как вода! По
крайней мере, горло не остужу. Напьюсь из бутылки. А после, после, глядишь, угощусь и той, постуденей.
Тем временем они пришли на виноградник. Фила вытащила из-под куста бутылку, сначала сама ее пощупала, потом Яно. Он напился и сказал:
— Ты права была, и впрямь теплая. — Однако все равно выпил почти половину. — Но хороша,— сказал он, обтирая губы и протягивая бутылку Филе. — Думал, винцом разживусь. Винцо бы куда лучше. А все же освежился, освежился малость.
— Я только воду пью,— улыбнулась Фила. — Дома у меня еще найдется литр-другой вина, только в малом бочонке. Жду, когда покупатель появится. До тех пор не хочу его открывать.
— Жаль! А вообще-то дельно поступаешь! Винцо — те же деньги. Хотя за такие-то грибы, глянь, тут одни боровики. А нельзя ли это винцо в бочонок поменьше перелить?
— И не подумаю. Мало у меня дел, что ли? Не бежать же домой за вином? Захочу грибов, так и сама насобираю.
— И то правда. Только таких хороших не найдешь. Послушай, а что ты все одна? Одна тут работаешь?
— Да я просто немного пропалываю. А кой-где и подвязываю. Разве это работа? А вы уж ступайте! Там внизу вода лучше, свежая, холодная, гораздо холодней и лучше!
Да не тут-то было! Яно отложил корзинку, потом еще долго трещал, нес всякую околесицу, но в конце концов, сморенный солнцем да и, верно, собственной болтовней, повалился на стежку между виноградных кустов и запыхтел:
— Знаешь что, Филка? Я тут малость вздремну. Нынче я уж больно рано поднялся.
Филе это не понравилось.
— Вот уж ни к чему! И что это втемяшилось вам именно здесь ложиться? Тут и солнце припекать будет. Где-нибудь в другом месте, вон там внизу у ручья или еще где, в холодке вам бы лучше спалось.
— Работай себе спокойно! За меня не бойся, мне солнце не во вред. Подремлю маленько и пойду дальше.
Она злилась на него. Ну что с ним сделаешь, как его прогонишь? Вот и расплачивайся теперь, нечего было затевать тары-бары с таким чудаком-проходимцем! Однако бездельничать из-за него она не собирается!
Фила снова взялась за работу. Шла себе ровно по рядочку и у каждого-каждонького куста останавливалась, то и дело поглядывала на тропинку и потихоньку ворчала:
— Экой дурень, принесла же тебя нелегкая! Но уж коль охота, пекись на солнце
А из лесу что ни минута отзывалась иволга: «Фидлиолио! Тидлиалиа! Тидлиоалиолиалиа!»
— И ты еще тут браниться! — озлилась Фила и на иволгу. — Заткнись и проваливай отсюда, чтоб тебе подавиться гадкой гусеницей иль червяком, чтоб тебя разорвало!
Но через часок Яно пробудился. Если спал на самом деле. А то, может, просто притворялся. Но на солнышке человек легко забывается сном. Жара человека усыпляет, но она же и будит его.
Едва Яно продрал глаза, как тут же снова стал докучать:
— Филка, ты не серчай, но я с утра есть хочу. Нет ли чего пожевать?
Если у Филы тем часом и поунялся гнев, тут она снова рассердилась. Покраснела даже со злости и едва не прошипела: «Ух, бесстыжие твои глаза!»
Овладела собой. Удрученно посмотрела на Яно и спросила:
— Чего вам вообще-то надо? Скажите, пожалуйста, докуда вы меня тут донимать собираетесь? Звала я вас сюда, что ли? Сроду такого настырного не видала Если хотите, там в сумке у меня немного еды, потому что я сюда на весь день ладилась. Только я, пожалуй, тут долго не выдержу. Вон там под кустом рядом с вами сумка, возьмите из нее все и ступайте! С меня уже хватит, видеть вас не хочу! Будто нарочно дразнить пришли! Возьмите все и ступайте, дорогой и поедите! А не уйдете вы, я уйду, потому что уже по горло сыта вами!
Яно с минуту глядел на Филу молча, как бы удивленно, не зная что и сказать. Кинул взгляд и на сумку, но не дотронулся до нее. Теперь-таки уж он обиделся. Встать или нет? Поколебался немного. Наконец встал, поднял свою корзину, но туг же снова поставил ее на землю. Пускай сперва и Фила кое-что выслушает, ей-богу, он ей такое не спустит!
Он сделал шаг-другой, ненароком вступил в межрядье, где Фила стояла, и, вперив в нее взгляд, цедил слова, явно колкие, видать, хотел бросить их ей прямо в лицо, но так долго комкал их во рту, пока не растерял все.
И взялся помогать Филе. Хотела она того или нет, а пришлось ей каждый второй куст обходить, потому что Яно уже успел ополоть его.
Прошло примерно полчаса, а они все еще и словом не перемолвились. Филе делалось все более не по себе. В голове завертелась мысль: «Нельзя же все-таки сердиться на человека, который тебе помогает!»
Неожиданно и она к нему обратилась на «ты».
— Ну уж не серчай. Пойдем поедим! Я тоже проголодалась.
Яно словно не слышал. Продолжал работать.
Фила присела прямо на тропке, достала из сумки еду, но в одиночку есть не хотела. Она глядела на Яно: «Ну что же ты, дуралей? Теперь ты станешь кочевряжиться! Долго ли собираешься губы дуть?»
— Так идите уж, идите, сударь мой,— выкала она его, но теперь уже в шутку. — Каким вы сразу паном сделались, ну-ка, милостивый пан, подите сюда! Не бойтесь, у меня еды хватит! Уважьте, пан надутый!
Наконец он дал себя уговорить. Подошел, подсел к ней, но, должно быть, для того, чтобы помириться без лишних слов, сложил губы сердечком и засвистал, подражая пению иволги: тидлиодлио!
Фила рассмеялась, махнула рукой.
— Разве это иволга? Это, поди, только в городе иволга так фальшиво поет. Свистать ты, верно, у городской иволги учился.
Балагурили. Припасы подъели, а все еще не переставали шутить. Потом захотелось поговорить и о серьезных вещах. Особенно Яно оказался речистым. А рука у него без передышки плясала, шутливо плутала туда-сюда, и указательным пальцем он поминутно тыкал Филу в плечо. Невзначай погладил ей колено. Она ничего не сказала на это. Потом он стиснул ей ладонь, и уж тут она взорвалась.
— Не цапай меня! — хлопнула она его по руке. — Чего меня все время лапаешь! Знай пальцем в меня
тычешь. Ровно дитя малое! Не выношу таких дурацких привычек.
— Прости, Фила! И правда, это только привычка! Я случайно до тебя дотронулся, не взыщи! О чем это мы говорили?
— Я ни о чем не говорила. Это ты все говорил. Ведь и слова вставить не даешь. Только мелешь и мелешь и бесперечь по мне постукиваешь.
— Вот что! Ну виноват, виноват. Так говоришь, что незамужняя?
— Незамужняя. Уж я тебе по крайности раза три об этом сказала. Чего все допытываешь?
— Нельзя разве? Мы же разговариваем. И даже ни с кем не гуляешь?
— А зачем? Ведь замуж-то мне неохота. Что мне до мужиков? Да и зачем мне какой-нибудь прохиндей? К примеру такой, как ты. По глазам видать, что ты за птица.
— А тебе откуда это известно? Ты ж меня совсем не знаешь. Но в общем-то я тебя понимаю, ты во многом права. Пожалуй, ты на меня в чем-то даже похожа. Я люблю волю. Ты правда ни с кем не гуляешь? Или просто так говоришь? Передо мной тебе притворяться нечего. Может, тебе ваши запрещают?
— Кто бы мне это запрещал!
— И даже замуж не подгоняют тебя? Что родители-то?
— Да ведь я одна. Только брат есть. Но ему до меня дела никакого.
— Так ты сирота?! Понимаю, теперь мне все ясно. Я ведь, Филка, тоже сирота! — У Яно вдруг сорвался голос, и он нечаянно опять положил руку ей на колено. — Даже брата нету. Никого нету. Старшая сестра еще во время войны вышла замуж в Будапешт. Я и не знаю, за кем она замужем, открытку и то не пришлет. Так что я тоже один-одинешенек, знаю, каково быть сиротой!
Фила шлепнула его по руке.
— Убери лапу! Ты чего ко мне все прикладываешься! Да и какой ты сирота! Небось мужик взрослый, а все вздыхаешь! Много ли тут навздыхаешь, насиротствуешь?
— Да как ты можешь такое говорить? Думаешь, у взрослого чувства нет?
— Ну и что с того? Чувство у каждого есть, но зачем сиротой прикидываться? Забот у тебя, видать, никаких
нету. А у меня виноградник, работать надо, помаленьку дело свое делаю. Нынче ты мне помешал малость.
— Знаешь что скажу тебе, Филка?! Не огорчайся! Плюнь сегодня на работу. Иной раз людям и поговорить не грех. Смотри-ка, солнце-то уж торопится! Пойдем с тобой в деревню, хоть погляжу, где и как ты живешь.
— Нет, я еще тут побуду. Лучше одна пойду.
— Одна? Почему одна? Ведь и мне нужно сперва спуститься в деревню.
— Ну и ступай! А то хочешь, я вперед пойду!
— Почему вперед? Вместе пойдем. Я же помогал тебе. Ей-богу, неплохо было бы и этот бочонок почать.
— Отвяжись! Потом долить его будет нечем, да и перелить вино некуда. Ты уж прости. Не знала, что у меня будет помощник.
— Так, выходит, ничего не дашь?
— Ничего.
— Совсем ничего?
— Ничегошеньки.
— Ни даже рюмочки?
— Ни даже рюмочки, Яно. Рюмочки и той не могу. Правду говорю — у меня только маленький, самый маленький бочонок.
— Значит, совсем ничего?!
— Как есть ничего, Яно. Ты должен это понять.
— Вот уж и впрямь никудышная у меня нынче поденка. Еще и убыток терплю. Все грибы насмарку пошли. Солнце из них все повытянуло, запаху теперь никакого, придется их какому болвану сбагрить.
— Да ты погоди серчать на меня! Дело-то может не только в вине. Невестка у меня злая, глаз с меня не спускает. И брата против меня подзуживает.
— Не виляй!ТМинуту назад сама же сказала, что брату до тебя дела нет.
— И есть, и нету. Невестка его подзуживает. А уж как заметит, что во двор ко мне чужой мужчина забрел...
— Ну и пусть! Ты что — в одном дворе с ней живешь?
— Избави боже!
— Даже так? Чего ж ты тогда ее боишься?!
— Господи, да кто ж бы ее не боялся?
— Пошли. Давай спустимся вниз! Воды напьюсь. Той студеной. Плевать мне на вино.
— А ей не плевать.
— Тебе-то что до нее?
— Злятся на меня. Особенно она. И брата моего подговаривает.
— И просто так, ни из-за чего?
— Почему же ни из-за чего? Сердятся. И из-за виноградника тоже.
— А-а, понимаю. Но так, почитай, в каждой семье бывает. А чего они в общем хотят? Виноградник-то чей?
— Мой.
— Твой? Тогда чего им неймется?
— Известно чего.
— Небось завидуют!
— Ясное дело, завидуют!
— Вот спасибо, удивила! А братец у тебя чудной, право слово, чудной!
— Есть малость. Но она и того чудней. Потому что будь его воля, он бы мне, глядишь, в винограднике когда и помог. Не задаром, зачем же задаром. Не стану же я брата обманывать!
— А она ему не позволяет?
— Не позволяет, ничего не позволяет.
— Тогда и помалкивай!Но он тоже хорош. Позволил бы я бабе мной помыкать! Ей-богу, меня так и подмывает пойти твоего вина отведать!
— Нет, что ты! И люди бы стали меня оговаривать. А невестка от злости просто лопнула бы.
— Не будь глупой! Потому-то я и пойду!
— А я в сторонке от тебя буду держаться.
— Ну и держись.
— И вина тебе не дам.
— Ну и не давай.
— И во двор одна войду. Не сердись, пожалуйста!
— Ладно, ступай! Но завтра, увидишь, завтра я снова приду и нарочно так буду ходить, чтоб все люди видели. Ей-богу, приду! И завтра, и послезавтра тоже. С самого утра приду, может, на весь день приду, ей-богушки, целый день тут буду торчать и в три горла хохотать!
Вечером Филоменка не могла заснуть. Поначалу, пожалуй, сама себе не давала: отгоняла дрему, пытаясь перебрать в памяти все, что с ней сталось, а после, когда, притомившись, хотела заснуть, ей все время что-то мешало; стоило забыться в дремоте, как в тот же миг ее
кидало в дрожь. Она ворочалась в постели, сбрасывала с себя перину и тут же снова натягивала, накрываясь с головою,— все напрасно.
— Боже, что это со мной? — шумно вздыхала Фила. — Отчего никак не усну? Что со мной?
Было уже за полночь, когда она наконец заснула, но и во сне будто кто-то ее преследовал; чудилось, что вот- вот она этого человека увидит, но так и не увидела его, а лишь услышала его смех. Поздней ей стало чудиться, что поет какая-то птаха. Нет, то была не иволга. Потому что птаху эту Фила потом углядела, и она ничуть не походила на иволгу. Совсем маленькая пташка, пожалуй, меньше крапивника, она порхала с дерева на дерево и словно бы приманивала ее, временами казалось, что она просит помощи, а временами словно бы смеется над ней: тилилин, тилилин! Словно бы у нее в горле был звоночек или даже нежный-нежный, едва слышимый колокольчик. Чего ей надобно, этой птичке?

Иволга - Шикула Винцент => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы хорошо, чтобы книга Иволга автора Шикула Винцент дала бы вам то, что вы хотите!
Отзывы и коментарии к книге Иволга у нас на сайте не предусмотрены. Если так и окажется, тогда вы можете порекомендовать эту книгу Иволга своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Шикула Винцент - Иволга.
Если после завершения чтения книги Иволга вы захотите почитать и другие книги Шикула Винцент, тогда зайдите на страницу писателя Шикула Винцент - возможно там есть книги, которые вас заинтересуют. Если вы хотите узнать больше о книге Иволга, то воспользуйтесь поисковой системой или же зайдите в Википедию.
Биографии автора Шикула Винцент, написавшего книгу Иволга, к сожалению, на данном сайте нет. Ключевые слова страницы: Иволга; Шикула Винцент, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 https://1st-original.ru/goods/thierry-mugler-alien-1000/