А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– Разумеется, мы, ибо купцам положено платить за вино, которое пьют солдаты, и за мясо, которое они едят.
– А также за женщин, которые их любят, – кивнул бородатый Мир-Хаммад. – Как заповедал Митра, – он поднял руку к солнечному диску, уже опускавшемуся в синие вилайетские воды, – купцы торгуют, богатеют и оплачивают удовольствия солдат, а солдаты защищают купцов. И это мудрый порядок, ибо каждый в мире сем должен следовать своему предназначению.
– Однако, – прибавил Саддара, подталкивая Конана к арке с ликами веселого и похотливого Трота, – если ты, грозный витязь, захочешь поднести нам кувшинчик бранда – просто так, в знак уважения – мы не откажемся. Верно, почтенный Мир-Хаммад?
– Верно, – согласился тучный купец, переглядываясь с тощим. – Тем более, что в кабаках этого гостеприимного города кувшинчик бранда стоит сущий пустяк – одну монету серебром.
Они проследовали под аркой и очутились в просторном внутреннем дворе, обнесенном поверх галереей с комнатами для постояльцев. В середине же двора находился круглый и мелкий бассейн, в коем плескались два десятка девушек, совершенно нагих и весьма приятных на вид; еще столько же сидели на коленях гостей, и одежды на них было не больше, чем на купальщицах. Бассейн окружали лавки да столы, за которыми уместилась бы сотня человек. Тут и было не меньше сотни, но хозяин «Веселого Трота», подскочивший к Саддаре, вмиг нашел свободное место, да еще из самых лучших, поближе к бассейну, откуда девушек можно было разглядеть во всех подробностях. Тощий купец, косясь на Конана, что-то прошептал кабатчику, и на столе тут же возникли тонкогорлые стеклянные кувшины с золотистым брандом, блюдо с жареной птицей и мягкие лепешки – каждая толщиной в двапальца. Затем принесли огромную миску с дымящейся лапшой, щедро приправленной перцем, – хаббатейское блюдо, знаменитое во всех землях вкруг Вилайета.
– Кром! – произнес Конан, перемигнувшись с черноглазой красоткой в бассейне, по виду – туранкой. – Хорошо нас тут принимают!
– Не нас, а тебя, – возразил Саддара, кивнув на кабатчика и двух его слуг, тащивших подносы с фруктами, чашу для омовения и другой сосуд, в котором дымился варенный в молоке барашек, тоже из особых хаббатейских блюд. – Так встречают тебя, ибо я сказал хозяину, что он удостоился посещения славного воина, сражавшегося во всех странах мира и положившего врагов без числа и меры. А воинов в Хаббе почитают.
– Прах и пепел! Я вижу, тут живут неглупые люди! – Конан вновь подмигнул черноглазой, подумав, что в этих приятных краях можно было бы и задержаться. Куда денется Наставник, обучающий слуг Митры? Никуда! Как сидел он в своих гирканских горах сотню лет, так и будет в них сидеть; а значит, к чему проявлять торопливость?
Хозяин, подобострастно кланяясь, расставил на столе кубки; сосуд Конана был втрое больше, чем у купцов. Саддара бросил кабатчику мешочек с серебром, и тот поймал его на лету. Засим золотистый бранд хлынул в чаши.
Опрокинув напиток в глотку, киммериец крякнул; это хаббатейское зелье было ароматным и жгучим, как расплавленный огонь. Казалось, солнце, глаз пресветлого Митры, уронило в стеклянный кувшин свою слезу, чтобы одарить удовольствием смертных, приобщив их к божественной благодати. Конан тут же ее ощутил: в голове у него слегка зашумело, а в желудке разлилось приятное тепло.
Мир-Хаммад, выхлебав свой кубок, одобрительно произнес:
– Не финиковое вино, однако! Клянусь милостью Ормазда, ничего крепче я в жизни не пивал!
– И я, – согласился Саддара и цокнул языком. – Ни аквилонское, ни барахтанское, ни офирское не сравнятся с этим божественным напитком! Ну, а кислое стигийское…
– Моча черного верблюда, – закончил Конан и снова подставил свою чашу. Они выпили по второй. Конан закусил наперченной лапшой и вытер брызнувшие из глаз слезы.
– Говорят, – сказал Мир-Хаммад, обгладывая цыпленка, – что в Ванахейме либо Асгарде научились варить пьяное зелье из меда и пшена, называемое Кровью Нергала. И еще я слышал, что не уступает оно по крепости хаббатейскому бранду, только отвратительно на вкус – как и прочие напитки ванахеймских дикарей.
– Враки, – киммериец покачал головой, внимательно изучая содержимое бассейна. Черноглазая туранка призывно улыбалась ему, но он не спешил: в этом лягушатнике было из чего выбирать. К примеру, вон та, светловолосая, с полными грудями и гибким станом… Она напомнила киммерийцу Зийну, дочь рыцаря из Пуантена, замерзшую во время полярной пурги. К ней Конан питал самые лучшие чувства, и потому светловолосая, плескавшаяся в бассейне, заслуживала самого пристального внимания.
Но Мир-Хаммад прервал его раздумья.
– Враки? Почему враки? – спросил он, вычесывая из бороды птичьи кости.
– Потому что в Ванахейме и Асгарде варят только черное вонючее пиво, – объяснил Конан. – Меду же у них отродясь не бывало, ведь в тех краях вместо пчел одни комары. Я там бывал, знаю!
– Неужели они не пьют вина? – с непритворным ужасом спросил Саддара.
– Пьют, еще как пьют, клянусь Кромом! Хлещут! Да только у ваниров и асов все вино краденое, взятое во время набегов в Аквилонии, Немедии или Зингаре. И мед оттуда же… Кроме пива, эти рыжие шакалы делают брагу, но она будет послабей бранда.
Подняв свой кубок, Конан с удовольствием добавил топлива в костер, бушевавший у него в животе. Кабатчик, заметив, что блюдо с птицей опустело и гости уже взялись за барашка и лапшу, повел бровью, и перед киммерийцем возник поднос с запеченными осетрами. Эти огромные рыбины, таявшие во рту, водились в реке Запорожке, впадавшей в Вилайет южнее Хаббы, и были редкостным деликатесом, достойным стола владык. Конан, поспешно расправившись с барашком, принялся за осетров, не забывая орошать пишу глотками золотистого бранда. Этот напиток нравился ему все больше и больше.
– Скажи, славный воин, – спросил Мир-Хаммад, обгладывая рыбью спинку, – а почему ты назвал ваниров рыжими шакалами?
– Так они рыжие и есть, – ухмыльнулся Конан. – Все рыжие… во-он как та красотка! – Он ткнул осетровым хвостом в одну из девушек в бассейне – зеленоглазую, с огненными волосами. Она ему тоже кого-то напоминала; но вот кого, он уже припомнить не мог.
Пир продолжался. Конан опрокидывал кубок за кубком, а прочие гости «Веселого Трота», смуглые лупоглазые местные жители да заезжие купцы, следили за синеглазым великаном в почтительном изумлении и тихо перешептывались, что-то подсчитывая на пальцах – не то число опустошенных блюд, не то количество выпитых чаш. Похоже, хоть хаббатейцы, почитавшие воинскую доблесть, и повидали в своем портовом городе много всяких богатырей, но такие, как этот киммериец, все же являлись редкостью. Он не только ел и пил за троих, но мог, не сходя с места, справиться с тремя, а то и с четырьмя бойцами на выбор. Кулаки у него были как молоты, плечи – шире лавки, а два длинных клинка в потертых ножнах за спиной явно служили не для украшения.
Что же касается Конана, то он на взгляды посетителей внимания не обращал, а все посматривал на девушек, плескавшихся в бассейне. Сейчас, после обильных возлияний, они казались киммерийцу стайкой юрких рыбешек, покрытых золотистой и серебряной чешуей, с глазами, отливавшими изумрудом, сапфиром и загадочным мерцанием обсидиана. Золотыми были южные смуглянки, а кожа северных красавиц сияла живым и теплым серебром. Конан никак не мог решить, кого же он выберет на ночь, дабы не прозябать на мягких коврах в одиночестве. И черноглазая, и светловолосая нежно улыбались ему, но остальные выглядели совсем не хуже. Например, та рыженькая и белотелая, похожая на северянку с ванахеймских равнин…
Тут он обнаружил, что бранд кончился.
– Б-будем пить ещ-ще? – спросил Саддара заплетавшимся языком.
– Б-будем, – подтвердил Конан и, заметив, что купец потянулся к поясу, махнул рукой. – Н-нет! Теперь м-моя очередь! – Он выудил три больших монеты доброго туранского серебра, позвенел ими в кулаке и швырнул кабатчику: – Т-тащи выпивку! На все! Трр-ри кувшина!
Их Конан одолел почти в одиночестве, ибо туранцы сомлели, хоть на долю их пришлась пятая того, что выпил киммериец. Мир-Хаммад, озирая девушек в бассейне, расправил неверными руками бороду и сообщил:
– Бее-дняя-жки! Он-ни совсем зам-мерзли!
– Нчго… – пробормотал Саддара. – Нчго… м-мы их согреем…
– Спр-вавим-сся ли? – усомнился Мир-Хаммад. – Их – д-двадцать, а н-нас – трое…
– Стыы-дно! – заявил Сандара. – Сстыы-дно смн-ваться! У т-тебя же болш-шой оп-пыт… гарр-рем… воем… восм-ндцат жн-щин…
– Н-но я не сп-плю со всеми одновр-менно!
Они начали пререкаться, а Конан встал, подмигнул девушкам, сгреб одной рукой свои мечи, а другой выудил из бассейна черноволосую. Подскочившему хозяину «Веселого Трота» он приказал:
– Прр-води меня наверх! И прр-ришли еще эту и эту! – Он ткнул пальцем в рыженькую и светловолосую.
– Всех сразу? – восхитился хозяин, разинув рот словно огромная жаба.
– Всех срр-разу! И поскорр-рей!
Почти не шатаясь, Конан поднялся по лестнице, вошел в комнату и повалился на мягкий ковер. Черноволосая смуглянка, хихикая, принялась стаскивать с него сапоги. Затем появились еще две девушки и освободили киммерийца от мечей, пояса, просторных шаровар и кожаной безрукавки. Руки у них были нежными, ловкими и быстрыми.

* * *

Почивал Конан как убитый, и только под утро, сквозь сон, почудился ему грохот железа и женский визг. Он хотел раскрыть глаза, но бранд, коварное хаббатейское зелье, одолело: веки никак не желали подниматься. А потому он продолжал спать и видеть сны.
Были они не очень приятными – возможно потому, что хмель на рассвете начал выветриваться, а это, как известно, дело непростое и болезненное. Снилось Конану, что рядом с ним не теплые девичьи тела, а холодные змеи с твердой и жесткой чешуей, которые ползают по его рукам и ногам, обвивают лодыжки и запястья, щекочут своими мерзкими прикосновениями шею, резвятся на животе. Он хотел было придавить гадов, но вовремя вспомнил, что они лишь сон, и решил потерпеть. Действительно, откуда взяться змеям на постоялом дворе гостеприимной Хаббатеи? Не в стигийском же подземелье он ночевал! И не в темнице Зингары, Аргоса или Заморы, где могли бы припомнить множество его грехов, от воровства и разбоя до свержения с престола законного монарха! Нет, он находился в месте тихом и безопасном, и был тут в первый раз, а значит, и никаких преступлений числиться за ним не могло.
Но, проснувшись от крепкого пинка в бок, киммериец обнаружил, что холодные змеи обратились стальными браслетами. Он по-прежнему лежал на ковре в уютном маленьком покое, однако девушек рядом не было, и вместо их прелестных очей увидел он мрачную физиономию толстобрюхого портового смотрителя, с отвисшими губами и носом, похожим на перезрелую грушу. У двери маячил еще один чиновник, не такой важный, как смотритель – сморщенный старикашка с алчным блеском в глазах; вдоль стены же выстроились восемь солдат с увесистыми дубинками и большими луками, торчавшими за спиной. У одного из них через плечо висела портупея с мечами Конана.
Киммериец сел и протер глаза, брякнув железом. Сковали его основательно: тяжелые браслеты на руках и ногах, стальной обруч на шее и еще один – на поясе. Со всех этих украшений свисали цепи, толстые и тяжелые, начищенные до блеска и соединявшие лодыжки и запястья с поясным и шейным обручами. Конан попробовал встать и через мгновение убедился, что может вытянуть ноги, но вот развести руки в стороны никак не удавалось – цепь была слишком коротка.
– Не двигаться! – рявкнул портовый смотритель. – С меня хватит тех бесчинств, что ты, варварская рожа, натворил вчера!
По властному кивку чиновника двое солдат отлепились от стены, и киммериец ощутил холодное прикосновение окованных железом дубинок. Их шипы покалывали затылок, и было ясно, что при первой же попытке к сопротивлению ему проломят череп. Поразмыслив, Конан решил вступить в переговоры.
– В чем меня обвиняют? – демонстрируя миролюбие, он скрестил могучие руки на груди, – Я туг со вчерашнего вечера, господин мой, и подтвердить то могут два почтенных туранских купца, Мир-Хаммад и Саддара, с коими я приплыл из Аграпура. Мы выпили пару кувшинов с брандом и взяли девушек… Больше я ничего не успел сотворить, видит Кром!
– Видит Трот, что у тебя слишком короткая память! – передразнил Конана смотритель и повернулся к старику у двери. – Сейчас судья Сипах Шашем, светоч справедливости, перечислит все твои преступления. Ну, почтенный, приступай!
– Как прикажешь, благородный Гих Матара!
С этими словами старикашка вытащил из-за пазухи скатанный в трубку пергамент, откашлялся и развернул его. Прикинув на глаз размеры свитка, Конан догадался, что успел натворить немало. Вот только когда? Хоть у него трещало в голове после вчерашних возлияний, он отлично помнил, как отправился на покой в компании черноглазой, светловолосой и рыженькой. Помнил киммериец и все, что последовало затем – вплоть до того момента, как он мирно уснул в объятиях своих подружек. В памяти его даже всплыло имя черноглазки – Лильяла, туранская невольница. Две другие красотки ему не представились, но светленькая вроде бы была из Бритунии, а рыжая – из Гандерланда. Судья Сипах Шашем, светоч справедливости, сиплым старческим голосом начал зачитывать обвинения, и Конан, изумляясь все больше и больше, узнал, что вчера попытался подсунуть честному кабатчику, хозяину «Веселого Трота», мешок с поддельными серебряными монетами. Но то был лишь первый пункт в длинном списке; вскоре судья поведал, как варвар, уличенный бдительным кабатчиком, принялся дебоширить, ломать столы, метать о стену и в головы гостей заведения кувшины с брандом, рубить мечами лавки, хвастать своей непобедимостью и гнусно поносить богов и громоносного пладыку Хаббатеи Гхора Кирланду. А кончилось псе тем, что устрашенный хозяин с превеликим трудом уговорил буяна обратить внимание на девушек и, рискуя жизнью, сопроводил его наверх, где варвар предался плотским удовольствиям, после чего и уснул, сраженный хмелем. Итак, проведя в славном и законопослушном городе Хаббе один лишь вечер, он совершил великое множество преступлений, включавших: сбыт фальшивых денег, ущерб, причиненный имуществу кабатчика, пьяную драку и членовредительство, оскорбление царствующей особы и богохульство. За что и приговаривается к рабскому ошейнику и цепям.
– Вот так! – довольно потирая руки, заявил смотритель Гих Матара, когда чтение было закончено. – Никто не скажет, что в славной Хаббе не блюдут закон и обижают чужеземцев! Ты, варвар, уличен в мерзких деяниях, совершенных близ гавани, в той части города, что находится под моим надзором. Я расследовал случившееся, судья составил нужный документ и вынес приговор; теперь осталось лишь отправить тебя на галеры. Поворочаешь веслом лет десять, отучишься буянить!
– Вранье! Все – вранье! – прорычал Конан, изо всех сил натягивая цепи. Огромные мышцы его вздулись, лицо покраснело, но порвать железные узы он не смог – цепи, обручи и браслеты соединялись так хитро, что он скорее сам бы себя задушил. Опустив руки, он снова рявкнул: – Вранье, выдуманное вами, ублюдки Нергала! Хаббатейские крысы, смрадные жабы, псы, отродья Сета, проклятые недоумки! Я же сказал, что со мной были два туранских купца! Спросите у них! У Мир-Хаммада и…
Портовый смотритель мигнул стражнику, и шипы палицы вонзились Конану в затылок. Он смолк, чувствуя, как по шее течет кровь.
– Так-то лучше! – с довольной ухмылкой произнес Гих Матара. – Что до почтенных купцов, Мир-Хаммада и Саддары, то они удостоверили все сказанное судьей Сипахом Шашемом, в чем и расписались, приложив к пергаменту свои печати. Один же из них – а именно, досточтимый Саддара, – еще в гавани шепнул мне, что ты, варвар – хвастун, грабитель, богохульник и буян, и что за тобой надобно присматривать с особым тщанием. То же самое было сказано Саддарой и хозяину «Веселого Трота», но этот добрый человек решил смягчить твое сердце напитками, лапшой, бараном в молоке и прочими утехами, за что и пострадал: заведение его разгромлено, а постояльцы перепуганы. За все содеянное ты понесешь кару, а потому…
Смотритель толковал еще что-то, но Конан уже не слушал, лихорадочно соображая, по какой причине Мир-Хаммад и Саддара, вчерашние собутыльники, предали и продали его. В чем их выгода? Этого он никак не мог понять. Или им пригрозили? Но, опять-таки, почему? Какое дело этим хаббатейским жабам, смердящим псам, до него, до Конана? Или у них людей на галерах не хватает? Но всякий торговый город жив доверием купцов и странников, а значит, должны в нем соблюдаться законы и торжествовать справедливость. Схвати без повода одного, другого, третьего чужеземца, так четвертый и все прочие обойдут город стороной – вместе со своими товарами и караванами!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12