А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


«Подойди ко мне и дай руку…» – Луиджи сегодня хорошо спел эту арию, так что даже сам композитор не смел шелохнуться, будто его собственная музыка стала чужой и далекой. Да Понте абсолютно ничего не заметил. Для него было важно, чтобы сохранили каждое слово, каждую букву. Но именно здесь ему взбрело в голову переписывать текст и менять слова. «Дай мне руку…» – музыка сливалась с биением сердца, значит, все было правильно. Нужно было только услышать это биение и не нарушить его, восхищенно и неподвижно вслушиваться в каждый удар и ничего не испортить. «Дай мне руку…» – по глупой случайности перед глазами Моцарта возник образ сестры. В детстве он часто говорил ей в шутку: «Дай мне руку». Пока Луиджи продолжал петь, какая-то часть души Моцарта захотела вернуться в те дни, влекомая образом Марии Анны. Вскоре к ней присоединились мать и отец, словно на нарисованной маслом картине, на которой был изображен Вольфганг за роялем возле сестры, а отец стоял рядом со скрипкой в руках, опершись на рояль. Мать была изображена только на небольшом портрете, висящем на стене, словно она давно покинула сей бренный мир и лишь портрет сохранил ее образ.
Мимолетное, едва уловимое желание вернуться в прошлое… было вызвано всего лишь словами «Дай мне руку». Моцарт на какое-то мгновение растерялся и готов был расплакаться, но его привел в чувство вид да Понте, набивавшего трубку. Набивать трубку при звуках столь божественного пения?! Завтра утром Моцарт сыграет эту мелодию для Констанции. Возможно, ему удастся подавить желание вернуться в прошлое и он сможет разделаться с ним навсегда. Затем он скажет:
– Представь, как да Понте набивает свою трубку. Пока Луиджи поет «Дай мне руку…», да Понте шепчет рассыльному: «Сбегай за табаком!» Как же глуп и ненасытен господин да Понте, дорогая Констанция. Он даже не заметит, когда разверзнутся небеса и голос свыше скажет ему: «Да Понте, твой час пробил!» Нет, в это время он будет искать рассыльного, чтобы прошептать ему на ухо: «Сбегай за табаком!» Но тогда уже ничего не будет, не будет и табака. Абсолютно ничего, только темнота. И во мраке смерти можно будет различить да Понте, низвергнутого в преисподнюю, где он сможет взять огня для трубки, для своего табака… для табака.

Часть 2
Глава 1
Паоло отворил двери портала, и Казанова вошел в театр. В фойе висели огромные зеркала, встречавшие зрителя у самого входа. Это была встреча с самим собой. Казанова часто наслаждался пребыванием в фойе. Здесь царила атмосфера нетерпеливого ожидания перед представлением. Можно было немного отвлечься. Некоторые вели непродолжительные беседы: сначала здоровались, а затем говорили о последних нескольких часах своей жизни. Например, как удалась прогулка или как Цудесно было в кафе. Казалось, будто зрители стремились поскорее избавиться от посторонних впечатлений. Рассыпали их во все стороны, чтобы освободиться для Предстоящего представления. О самом представлении не говорили ни слова. Ни малейшего намека на содержание. Нельзя упоминать ни единого имени, ничего, что ослабило бы напряжение!
Постепенно, спустя примерно полчаса, весь театр. Приходил в движение. Зрители нерешительно поднимались по лестнице к ложам. Звучали первые аккорды. Скрипки затягивали призывное ля, к которому со всевозможным усердием присоединялись духовые инструменты. Тянулось и тянулось ля, пока не вступали остальные инструменты. Ля-а-а – словно они хотели добраться до самого дальнего уголка театра, наполняя его одной невероятно настойчивой нотой. Внезапно она обрывалась. Всеобщее беспокойство нарастало. В партере и ложах раздавались взаимные приветствия, нетерпеливые звуки передвигаемых стульев и последние отчаянные крики торговцев, спешивших еще раз зайти в каждую ложу…
Сегодня Казанова не направился к ложам. Его место было в партере. Паоло, как обычно, шел впереди. Верно, уже началась репетиция. Да Понте сидел внизу, в первом ряду. Рядом с ним – какой-то мужчина, намного ниже ростом и слегка осунувшийся. Наверное, это Гвардазони, режиссер. Казанова подал знак Паоло, приказывая остановиться, занять место во мраке последних рядов и никому не мешать. Они сели. Паоло сидел через несколько кресел от своего господина, сохраняя дистанцию. Казанова снял плащ. Что происходило внизу, как это понимать?
Из оркестровой ямы доносились монотонные аккорды, повторяемые снова и снова. Звонкие, быстрые пассажи внезапно умолкали или сливались в одну мелодию. Наверное, играли на клавесине, но музыканта видно не было. Да Понте без умолку что-то кричал в сторону сцены, а мужчина небольшого роста махал рукой, словно пытаясь взбодрить актера, только что принявшего необходимую позу. Певец с темными и пышными волосами был молод. Скорее всего, ему было не больше двадцати лет, но даже на первый взгляд актер казался тщеславным. Он протянул правую руку, намереваясь прижать ее к сердцу. Затем поклонился и так фальшиво улыбнулся, будто хотел испугать кого-то своей улыбкой. Напротив него в полном бездействии стояла дама, видимо возлюбленная. Она ждала с нетерпением, когда наконец-то начнется репетиция.
Все с облегчением вздохнули, когда да Понте вернулся на свое место. Мужчина небольшого роста тоже плюхнулся в кресло. Клавесин заиграл вступление. Затем началась репетиция. Кто? Что? Ах, верно, она должна протянуть ему руку. Именно поэтому певец невыносимо медленно протянул ей свою. Она должна сказать ему «да», «si», а затем они вместе исчезнут. Очевидно, таков был замысел. Как она вела себя? Она играла жеманно. Отошла на пару шагов назад, подняла обе руки вверх. В ней боролись «за» и «против», и от нерешительности ее охватила дрожь. Что дальше? Ах, было совсем не важно, какие слова пел тот тщеславный франт, приближаясь на цыпочках к строптивой девушке. По сравнению со звучавшей музыкой ни слова, ни фальшивая игра актеров не имели никакого значения. Они могли бы не шевелиться, стоять неподвижно на одном месте, не кривляясь, и тихо что-то напевать в такт мелодии. Так было бы даже лучше. Музыка заставляла петь все сердца. Петь осторожно и нерешительно, пока то восходящая, то нисходящая мелодия сама не исполняла их жгучее желание. В ней сливалось ожидание и счастье. Но можно было поверить, что они этого не ожидали. Желание сбылось.
На какую-то долю секунды Казанова закрыл лицо правой рукой. Музыка казалась настолько божественной, что было невозможно подобрать подходящие слова. Она говорила без слов. Она говорила, нет, не говорила, а скорее шептала о том, что происходило в сердцах обоих. Что же написал Лоренцо? Что-то вроде «La ci darem la mano» или «Vedi, non e lontano» – «Давай возьмемся за руки и уйдем отсюда, посмотри, это недалеко. Пойдем, душа моя, пойдем!» О, такая глупость была полностью в стиле да Понте. Ему самому ничего другого не пришло бы в голову, если бы он добивался расположения красавицы! «Твоя рука! Уйдем отсюда! Туда!..» Почему бы ему сразу не написать все в форме лаконичного приказа, который облегчил бы его жалкую работу? Все равно вышло бы ничуть не хуже.
Тот, кто посмел бы найти нужные слова для такой музыки, должен больше понимать в искусстве соблазна, чем да Понте, который действовал просто: увидел, сказал, схватил. Такова была последовательность незамысловатых ухаживаний Лоренцо. Поэтому он соблазнял только тех, кого мог очаровать его словарный запас, состоявший в основном из театральных терминов. Гнусавая венецианская болтовня, низкие, хриплые звуки, сладкие речи, «моя душенька» и другие глупости подобного рода. Просто невыносимо! В искусстве соблазна нет места сюсюканью. В нем должно быть умение ухаживать, амурные беседы, откровенные разговоры о человеческих слабостях, которые ведутся с определенной целью. Нужно подойти как можно ближе к единственной важной теме – любви! И все это происходит не на улице и не в кустах, как там, наверху, на этой, кстати, слишком маленькой сцене. Необходимо специальное место. Его тщательно выбирают для подобной близости – кабинет, небольшой овальный салон с окнами, выходящими в сад. За дверью ожидают слуги, по малейшему знаку подающие возбуждающие закуски. Конечно, устриц. Двадцать, пятьдесят, сотню устриц. Шампанское или пунш. Разгоряченное от деликатесов тело постепенно охватывает пламя, после того как духом, да, Лоренцо, духом, il spirito intelletuale, овладеет особенно ясный образ мышления, при котором, словно амурчики, возникают нужные мысли.
Музыка умолкла. Видимо, дуэт закончился. О Господи, под эти завораживающие звуки на сцену выбегает ополоумевшая женщина с растрепанными волосами. Эта особа с криком бросается к паре. Наверное, это Катарина Мичелли, то есть донна Эльвира, преследующая Дон Жуана, чтобы отомстить ему. Она приводит с собой других женщин. Да, это именно она! У нее ужасающий, кошмарный вид. Мичелли сильно располнела и, немного пошатываясь, тащила свое полное тело по сцене. Спереди и сзади она поддерживала руками платье, будто защищаясь на бегу от сильных порывов ветра. Рот искривлен, безумие во взгляде тоже переиграно. Какой позор так издеваться над женщиной! Даже Катарина Мичелли не заслужила ничего подобного. Ни искаженного лица, ни этого жалкого вида! Она не переставая дико вращала глазами, устремленными куда-то вверх. Куда же? Что было наверху? Ах, верно, в одной из лож стояла ее мать и наслаждалась видом своей буйствующей дочери с таким удовольствием, будто Катарину вели под венец. Да, ее вели, но не под венец. Тучное животное вели на алтарь сцены, где собирались совершить жертвоприношение. Она же ничего не замечала!
Крик Катарины был ревом раненой жертвы! Она кругами носилась вокруг юнца, еще недавно вздыхавшего от любовного томления. Катарина пыталась разлучить его с новой возлюбленной, бросалась между ними, будто те могли воссоединиться только после ее смерти! Сцена была поистине во вкусе Лоренцо. Как часто женщины так же преследовали его, мучимые ненавистью и обманутые его сладкими речами! Что же делал он? Да Понте наслаждался их отрешенностью и пребывал в экстазе, когда они полностью теряли над собой контроль. И только насладившись вдоволь их унижением, Лоренцо снова поднимал их из грязи. Объяснял, что ссора была всего лишь ошибкой. Он снова начинал усыплять их бдительность своими сладкими речами. Называл их «моя сладкая», «моя душенька», «моя милая голубка»! Он вел себя не так, как ведут себя умные, красивые или хотя бы немного привлекательные мужчины. Сначала да Понте овладевал женщинами – полюбовно или силой. Затем ранил их самолюбие, задевал за живое. Да, теперь все было ясно. Он вел себя так же, как его Дон Жуан. Именно поэтому его околдовала эта идея. Лоренцо да Понте описывал события из своей жизни! А эта божественная музыка, самая прекрасная из всего, что он, Джакомо Казанова, когда-либо слышал, служила, наверное, только фоном для жалких побед этого кретина! Это было отвратительное преступление по отношению к искусству. Музыка шептала совсем о другом: о любви, об учащенном биении сердца, готового выпрыгнуть наружу!
Неужели никто не видел, что здесь происходило на самом деле? Конечно, большинство из присутствующих были плохо знакомы с Лоренцо да Понте. Они не знали того, что было известно ему, Джакомо Казанове. Лоренцо считали забавным острословом, которому удалось найти общий язык с маэстро. И это всех ослепляло. Если Моцарт доволен, то довольны и они! Но разве Моцарт доволен? Разве он не знал да Понте немного лучше остальных и не разгадал ужасного замысла, для которого этот негодяй использовал его музыку?
Закончилась ария о мести. Катарина Мичелли лежала скорчившись на сцене, словно пронзенная болью дичь. Музыка умолкла.
– Перерыв! – крикнул Гвардазони.
– Браво, брависсимо! – воскликнул да Понте, резво соскочив со своего кресла и аплодируя вне себя от радости.
Несомненно, ему понравилось ее падение. То, как она лежала на сцене, превратившись в задыхающееся беспомощное существо, запутавшееся в своем платье! Лоренцо взбежал по небольшой боковой лестнице на сцену и погладил по голове униженную Катарину. Затем он, словно галантный кавалер, подал ей руку. Он помог ей подняться, но в то же время мельком взглянул на мать. В темноте ложи лицо матери Катарины на миг стало огненно-красным, вспыхнув, словно небольшой фонарик.
Казанова поднялся и медленно зашагал к сцене. Теперь Лоренцо заметил его:
– Джакомо! Дамы и господа, мой старый добрый друг Джакомо Казанова!
Лоренцо провожал Катарину Мичелли со сцены. На какое-то мгновение Казанова оказался на том месте, где только что стоял этот мерзавец да Понте. Вот оно – решение, единственно возможное решение. Он, Джакомо Казанова, лишит этого мерзавца должности и займет его место! Следует спасти то, что еще можно спасти! Нужно исправить оперу, придать ей другие нюансы! Нужно придумать что-нибудь, что все равно не сможет сравниться с этой божественной музыкой, но, по крайней мере, не станет уродовать ее!
На миг Казанова закрыл глаза – настолько упоительной показалась ему эта мысль. Нужно устранить да Понте и исправить текст! Лишь когда кто-то прикоснулся к его плечу, Казанова открыл глаза. Это был Паоло. Чего он хочет? Что он вообще себе позволяет? Паоло кивнул головой на оркестровую яму. Музыкант небольшого роста играл на клавесине финал. Пуговица на вороте белой рубахи была расстегнута.
– Это господин Моцарт, синьор Джакомо, – прошептал Паоло, однако Казанова даже не шелохнулся. Неужели этот мужчина с красным, пылающим лицом и глазами навыкате мог быть Моцартом? Вот он поднялся, вытер со лба пот и взглянул на сцену.
– Ну и как? – крикнул он Казанове.
Джакомо подошел к оркестровой яме и нагнулся.
– Джакомо Казанова, – представился он.
– Да, хорошо. Как вам?
– Простите, я вас плохо слышу.
– Подождите, я сейчас поднимусь.
Ну и? Ну и что? Ведь они даже не были знакомы. Моцарт не имел ни малейшего понятия, кто такой Джакомо Казанова. Они никогда раньше не встречались. Конечно, синьор Джакомо был наслышан об этом гении. Еще ребенком Моцарт покорил своими поразительными выступлениями все княжеские и королевские дворы Европы. Затем наступили годы унижения. Моцарт вынужден был ожидать, когда ему предоставят место в Вене. «Ну как?» Почему этот мужчина заговорил с Казановой так, словно они были знакомы сотню лет и всего лишь прервали свою беседу, когда композитор исполнял этот музыкальный переход? Не подобало начинать беседу с вопроса: «Ну как вам?» Такой вопрос предполагал доверительные отношения, а для этого следовало сначала познакомиться.
Моцарт поспешил на сцену. Как же быстро он шел! Нет, не шел, а бежал, даже скорее прыгал! Казанова поклонился и невольно отступил на шаг назад.
– Маэстро, я Джакомо Казанова, поклонник вашего таланта!
– Да, конечно. Но мне хотелось бы знать, понравилось ли вам?
Моцарт произносил слова очень быстро и был чем-то недоволен. Даже разговаривая с кем-нибудь, он не мог устоять на одном месте. Моцарт постоянно двигался: мял пальцы, переступал с ноги на ногу. Это тяжело было вынести. Почему Моцарт не подал Казанове руку? Почему он не поздоровался, не сказал пару вежливых слов?
– Я прошу вас, вы же, наверное, хоть что-то услышали за последние несколько минут! Или же музыка лишила вас дара речи?
Однако это уже неслыханно! Почему именно его, Джакомо Казанову, музыка должна была лишить дара речи?! Ему еще никто не говорил ничего подобного. Этот человек был невежей! Лоренцо не преувеличивал, когда упоминал о капризах Моцарта, но такое поведение превзошло наихудшие ожидания.
– Кое-что мне нравится, а кое-что – не очень.
– Что-то не нравится? Что именно?
– Выход донны Эльвиры! Он отвратителен. Нельзя издеваться над такой женщиной!
– Вы тоже так думаете? Я все время говорю об этом!
– Вы тоже об этом говорили?
– Да, я твержу об этом уже несколько недель. Отвратительно, ужасно! Но может, так нужно.
– Нужно? Я чего-то не понимаю.
– Кто-то должен преследовать Дон Жуана. Кто-то должен мстить ему.
– Кто-то – да, но не обязательно женщина. В опере достаточно мужчин: отцы, женихи. Это их задача.
– О, вам знаком сюжет! Вы даже знаете отдельные нюансы!
– Господин да Понте посвятил меня в суть своей работы и попросил совета.
– Ну и что вы ему посоветовали?
– Сначала я хотел сам посмотреть представление. Именно поэтому я здесь.
– Оно вас разочаровало?
– Вовсе нет, музыка превосходна. «La ci darem…» – в этом месте музыка настолько прекрасна, что текст не нужен вовсе.
– Вы так думаете?
– Музыка сама по себе красноречива и идет от самого сердца. Она так восхитительна, что текст даже мешает.
– Благодарю вас за ваши искренние слова. Вы даже не поверите, как мне приятно это слышать.
– О, я не очень смыслю в сочинении музыки, но прекрасно разбираюсь в театральном искусстве.
– Продолжайте. Вы первый человек, который так откровенно говорит со мной.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34