А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


OCR Busya
«Киньяр П. «Терраса в Риме»»: Азбука-классика; СПб.; 2005
ISBN 5-352-01477-0
Аннотация
Знаменитый французский романист, лауреат Гонкуровской премии Паскаль Киньяр, автор известных русскому читателю романов и повестей «Все утра мира», «Записки па табличках,…», «Лестницы Шамбора», «Альбуций» и эссе «Секс и страх» не только обладает даром проникновения в сложнейший внутренний мир художника, – ему присущ редкостный талант сдержанности, благородной простоты стиля, драгоценной лаконичности, говорящей куда больше, чем многословные рассуждения о красоте. Красота, по Киньяру, проста, а простота (если за нею стоят вкус и эрудиция) – красива, как просты и красивы черно-белых эстампы героя романа – Моума-Гравера, художника XVII века, сотворенного писателем из XX.
Паскаль Киньяр
Терраса в Риме
От переводчика
Портрет художника
Немного найдется в наше время писателей, которые, подобно французскому романисту Паскалю Киньяру, были бы столь горячо привержены старине, досконально знали реалии прошлого, а главное, столь умело воссоздавали бы дух описываемой эпохи. И уж совсем мало таких, что способны проникнуть в духовный мир человека былых веков, более того – в сложный мир творческой личности, художника, фанатично преданного своему искусству. Киньяр блестяще справляется с этой задачей; доказательство тому – портрет музыканта XVII века господина де Сент-Коломб, созданный им в замечательном романе «Все утра мира». Нужно сказать, что ему помогает не только писательский талант, он и сам играет на виолончели, занимается историей и теорией музыки, живописи и мог бы многое написать в этом романе и о той и о другой (как сделал это в своем глубоком, очень своеобразном эссе «Секс и страх»). Но Киньяр обладает еще одним талантом, и впрямь редкостным, – талантом сдержанности, благородной простоты стиля, драгоценной лаконичности, говорящей куда больше, чем многословные рассуждения о красоте. Красота – по Киньяру – проста, а простота (если за, нею стоят вкус и эрудиция) – красива, как просты и красивы черно-белые эстампы героя романа – Моума Гравера, художника XVII века, сотворенного писателем из века XX.
Глава I
Моум рассказал им: «Я родился в 1617 году в Париже. Я был подмастерьем у Фоллена в Париже. Затем у Рюи Протестанта в городе Тулузе. У Хеемкерса в Брюгге. После Брюгге я жил один. В Брюгге я любил одну женщину и мое лицо было сплошь сожжено. В течение двух лет я прятал свое изуродованное лицо среди скал, что высятся над Равелло, в Италии. Отчаявшиеся люди всегда прячутся по углам. Все влюбленные прячутся по углам. Все читатели книг прячутся по углам. Отчаявшиеся люди живут в пространстве, подобно фигурам на фресках, – не дыша, не разговаривая, не слушая никого. Скала, что возвышалась над Салернским заливом, крутою стеной уходила в море. Никогда больше не знал я радости с другими женщинами – после той. Но я скорблю не по радости. Я скорблю по ней. Вот отчего я всю свою жизнь рисовал одно и то же тело в позе объятия, о котором мечтал по-прежнему. Торговцы картами, под чьим началом я работал в Тулузе, называли «романтическими» те колоды, где фигурами служили герои романов. «Античными» – те, что представляли библейских пророков или прославленных римских полководцев. И «эротическими» – те, что изображали сцены, после которых мы появляемся на свет. Нынче я живу в Риме, где и гравирую все эти рисунки, и религиозные, и непристойные. Они продаются у торговца эстампами, в лавке под вывеской «Черный крест» на виа Джулия».
Глава II
В 1639 году Якоб Веет Якобс, ювелир из Брюгге, был избран мировым судьей сроком на год. Он имел дочь – странную красивую девушку. Она была белокурая, очень белокожая, чуть сутуловатая, с тонкой талией, изящными руками, тяжелыми грудями и крайне молчаливая. Юный гравер Моум увидел ее во время шествия на празднике ювелиров. Ему только что исполнился двадцать один год. Он уже завершил обучение у Рюи Протестанта в Тулузе. Моум приехал из Люневиля вместе с Эрраром Племянником, который затем расстался с ним, отправившись в Майнц.
Ее красота отняла у него дыхание.
Ее высокая тонкая фигура зачаровала его.
И он последовал за девушкой, даже не сознавая этого.
Но она – она-то поняла сразу. Моум поймал ее взгляд, устремленный на него. И этот взгляд приворожил его на всю жизнь. Он тотчас попросил хозяина, у которого работал, представить его девушке. Хозяин, знаменитый мастер (то был Ян Хеемкерс), согласился помочь, не задавая лишних вопросов. Они подошли и поздоровались с нею. Она подняла глаза. И, склонив голову, ответила на их приветствие. Но ни тот ни другая не вымолвили ни слова. Были названы одни лишь имена. С той минуты он тайком следовал за нею по пятам в вольном городе Брюгге. Присутствовал на всех мессах, куда она ходила. Под любыми предлогами пробирался на официальные церемонии. Бродил по всем рынкам. Посещал городские балы и прочие увеселительные сборища, которые устраивались властями Брюгге.
И она – она тоже высматривала его в толпе. Видела, как он прячется за парапетами мостов, перекинутых через каналы. За каменными бортиками фонтанов на площадях. Она видела его тень, сливавшуюся с черными тенями каменных ворот и с более узкими и прозрачными тенями, какие отбрасывают колонны церквей. Всякий раз это потаенное присутствие наполняло ее счастьем. Едва встретясь с ним глазами, она тут же опускала веки. А иногда держалась и вовсе странно: побледнев и ссутулившись, пряталась по углам, даже среди бела дня.
Он обратился к ее служанке. Или же, напротив, сама служанка пришла к нему. Этот пункт важен, но он так и остался невыясненным. Главное – они наконец встретились с глазу на глаз.
Случилось это в крошечной боковой часовенке. В ледяном уголке обширного госпиталя Брюгге. Тут и впрямь очень холодно.
Они таятся в густой тени опорной стены. Служанка караулит. Подмастерье гравера никак не найдет нужных слов для единственной дочери мирового судьи. Тогда он робко касается пальцами ее руки. Она вкладывает свою руку в его ладони. Свою гладкую прохладную руку – в его ладони. Вот и все. Он сжимает ее руку. Их пальцы становятся теплыми, потом горячими, потом пылающими. Они не разговаривают. Она стоит с поникшей головой. Затем смотрит на него, прямо в глаза. И, глядя на него, все шире раскрывает свои большие глаза. Они соприкасаются в этом взгляде. Она дарит ему улыбку. Затем они расстаются.
Молодая женщина никогда не говорит. Наступает весна 1639 года. Ей восемнадцать лет. Она держится так скованно, что порою кажется горбатой. У нее длинная хрупкая шея. Она всегда одета в серые облегающие платья. Моум знает, что девушку сосватали за приказчика, работающего у ее отца; к тому же этот парень – сын друга Яна Хеемкерса. Отныне она больше не удостаивает своего жениха ни единым словом. Отказывается даже есть в присутствии человека, за которого должна выйти замуж. Она очень любит покушать, но в одиночестве, у себя в кровати, за пологом, а служанка тем временем караулит у двери, чтобы никто не увидел, как она кладет пищу в рот. Она непрерывно ждет Моума, ждет и днем и ночью. Мечтает есть вместе с Моумом, в своей постели. Есть наедине с Моумом в тени полога, надежно укрывшего ее постель.
Глава III
Моум сказал: «На второе свидание я шел, следуя по коридору за тоненькой свечкою, вставленной в медный шандал».
И еще Моум сказал: «Каждый следует за той волною мрака, в которой ему суждено погибнуть.
Виноградина туго наливается соком и лопается.
В начале лета лопаются сливы ренклод.
Кому из нас не мил тот день, когда приходит конец детству?!»
Она говорит: «Я не знаю».
Моум, ученик Яна Хеемкерса, следует за огоньком, следует за шандалом и розовыми пальцами, следует за служанкой, следует за освещенными плечами, следует по коридору, стены которого обиты кожей. Когда он впервые раздевает дочь мирового судьи города Брюгге, это происходит в доме Веста Якобса. О, это самый обычный городской дом, выходящий окнами на канал. Они ставят свечу в самый дальний угол. В ее слабом мерцании их робость взаимна, потом их смелость взаимна, нагота дерзко открыта взорам, наслаждение бурно, а голод почти тотчас разгорается вновь. Спустя какой-нибудь час после его ухода аппетит молодой женщины опять мучит ее. В последующие дни, когда она встречается с гравером, ее смелые прикосновения повторяют жесты, изобретенные душою во время сна. Оставаясь в одиночестве, не видя его, она бледнеет от желания. Она говорит, что груди ее набухли и причиняют боль. Она говорит ему, что цветок ее страсти, отныне всегда раскрытый, отныне всегда благоухающий, неизменно влажен. Они видятся часто, но не всякий раз могут соединяться. Странно: когда она испытывала наслаждение, когда ее плоть непреложно свидетельствовала об этом, лицо ее не выражало счастья. Моум Гравер дивился этому. Однажды она сказала ему: «Мне совестно вам признаваться, но мое чрево горит, словно раскаленные угли». Он ответил: «Не стыдитесь этих слов. Со мною творится то же самое, и мой член вздымается каждый раз, едва я вспоминаю ваш взгляд, даже когда я иду по улице, даже когда работаю в мастерской». Мало-помалу она привыкает звать его к себе в любое время дня. Независимо от длительности свидания. Хотя бы на минуту. Эта жадность или бесстыдство смущают ее самое, но она не в силах противиться желанию увидеть его подле себя. Что касается Моума, эти призывы стесняют его, ибо он должен выполнять работу для Хеемкерса, а малейшая оплошность грозит испортить доски для офортов, погруженные в кислоту; но что за важность, – он тотчас спешит на место, указанное юной служаночкой.
То в сад (июль 1639 года).
То в спальню (два раза).
То в погреб, скудно освещенный глухим железным фонарем.
То на старую черепичную фабрику.
То в мансарду (шесть раз).
То к трактирщику.
А однажды – в лодку, которую она наняла на целый день.
Глава IV
У трактирщика. Оконная рама внезапно рушится с громовым треском. Любовников, сплетенных в неистовом объятии, осыпает град осколков. Приказчик Якобса, по имени Ванлакр, поранен разбитым стеклом. Он шатается. Из губы течет кровь. Он выдергивает пробку из керамической бутылочки, которую сжимает в руке. И собирается выплеснуть из нее кислоту на Моума, оторвавшегося от нагого, удивительно белого тела дочери Якобса. Моум вскакивает на ноги, его багрово-синий член еще лоснится от влаги; он готов к драке с Ванлакром, рвется вперед, но затем уклоняется, отступает. Этот маневр столь же смешон, сколь и бесполезен: жених дочери Якобса уже выплеснул кислоту. Подбородок, губы, лоб, волосы, шея Моума сожжены в один миг. Брызги попали и на руку дочери мирового судьи. Она вопит от боли. Они вопят все трое, так невыносима боль каждого из них. Моума доставляют к его хозяину. Хеемкерс зовет лекаря, и тот врачует раненого. Кислота не затронула глаза. Но лицо уже вздулось сплошным багровым пузырем.
Позже к ранам добавились гнойники. Его страдания невыносимы.
Едва жар спадает, Моум спешит встретиться с дочерью мирового судьи. Он разыскивает ее служанку.
Служанка сообщает, что ее госпожа больше не хочет его видеть. К тому же, добавляет она, хозяйка ни разу не вспомнила о нем за все те дни, что он страдал от невыносимой боли.
– Так что же? – торопит ее Моум.
– А то, что она вас больше не хочет, – смущенно говорит служанка.
Моум пишет дочери Якоба Веета Якобса.
Почтенный Хеемкерс, связанный давним знакомством с Якобом Веетом Якобсом, под давлением этого последнего (он не скрывает от Моума и требования магистрата, облеченного почти неограниченной властью в вольном городе Брюгге) бранит Моума, веля ему оставить в покое дочь своего друга. Молодого Ванлакра приговаривают к денежному штрафу. Хеемкерс убеждает своего ученика в искусстве изготовления офортов принять сумму, назначенную судом. Моум берет деньги. Юный гравер, которого по-прежнему терзают охлаждение дочери мирового судьи и ее молчание, с виду кажется почти спокойным. Он вновь начал работать в мастерской Хеемкерса. Полирует свои медные пластины. Тщательнее прежнего правит на точильном круге свои резцы.
И вот тут-то девушка присылает ему письмо.
Глава V
Письмо дочери Якоба Веета Якобса к Моуму:
«Я имела удовольствие получить Ваше послание, в коем Вы справляетесь о моей руке. Оно свидетельствует о Вашей любви, за что и благодарю Вас. На руке остались шрамы, но она не парализована, и все пальцы, которые Богу было угодно дать мне, действуют благополучно. Можно даже сказать, что я двигаю ими без малейших усилий. Вот и нынче они помогают мне писать к Вам свободно, без всяких затруднений. Вы присовокупили к записке Вашей прекрасный подарок, который немало меня обрадовал. Портрет этот – изображение моего лица и фигуры по пояс – выставляет меня в самом выгодном свете, столь совершенно Ваше искусство. Да и рамка из розового перламутра весьма красива. Я отрезала ножницами нижнюю часть эстампа – ту, где грудь, ибо Вы нарисовали ее обнаженною, и это показалось мне неприличным. Слезы навернулись мне на глаза минуту назад, после обеда, когда взгляд мой упал на Ваше письмо и этот маленький портрет с моим изображением, вышедший из-под Вашего умелого резца, ибо я прощаюсь с Вами навсегда. Позавчера я смотрела на Вас в церкви. Вчера я видела, как Вы прошли по переулку и скрылись за дверью лавки Вашего хозяина. Вы сделались безобразным уродом, сударь. Кроме того, вспоминая Вашу схватку с Эннемондом, я заключаю, что боец Вы весьма скверный. Невозможно драться хуже, чем Вы тогда. А главное, я кляну себя за то, что отдалась Вам столь легкомысленно и бесстыдно. Я долго размышляла над этим и впрямь сожалею обо всем, что было между нами. Вот отчего час назад я пошла к отцу и попросила ускорить мою свадьбу с тем, кто сжег мне руку, выплеснув кислоту из флакона; батюшка счел, что после дурных слухов, разнесшихся по городу вследствие упомянутой стычки, оглашение и точно необходимо, коль скоро помолвка уже состоялась. Отныне дверь моя закрыта для Вас навеки. Мы более не увидимся.
Нанни».
Глава VI
Несколько дней спустя, одним ясным и погожим августовским утром 1639 года, Нанни будит его. Моум не верит своим глазам. Она здесь, в его мансарде! Девушка, которую он любит, вернулась к нему! Она стоит над ним. Трясет его за плечо. Он лежит обнаженный. Но она не соблазняется этой наготою. Более того – накидывает рубашку на его голый живот. И говорит тихо, но настойчиво: «Послушайте! Послушайте!»
Она твердит это, озираясь, словно ее кто-то преследует. У нее лицо женщины, напуганной до смерти. В глазах застыл ужас. Продолговатое, нежное, розовое лицо осунулось и помрачнело. Под глазами темные круги. Длинные волосы наспех сколоты в пучок под серым чепцом. На ней серое платье с белым плоеным воротничком. Она стала еще красивее, чем прежде. Она наклоняется к нему:
– Вам нужно сейчас же уехать.
Заспанный юноша садится на своей постели. Он трет глаза. Кое-как приглаживает волосы.
– Вы должны нынче же покинуть город.
– Почему?
– Нынче же!
– Но зачем такая срочность?
– Он придет сюда. Он хочет убить вас – Она с ужасом прикасается к его лицу и шепчет: – Как я любила ваше прежнее лицо! Как мне грустно, что вы его лишились!
– Что же вы такое сделали? Отчего я должен уехать? – спрашивает Моум, резко отстранившись и стряхнув с головы руки Нанни Веет Якобе.
Она молчит. Медленно тянется к рубашке, которую сама набросила на тело молодого гравера, чтобы скрыть его наготу. Сжимает – сперва легонько, затем посильнее – его член, выступающий под тонкой тканью. Внезапно отпускает затвердевший, напрягшийся в ее руке член. Глядит ему в лицо. Посылает ему нежную улыбку. Но улыбка гаснет, когда она говорит:
– Потому что я ему сказала, что любила вас.
Внезапно ее одолевают бурные рыдания. Она сморкается.
– Вы и вправду стали уродом, – бормочет она.
– Что же я могу поделать?
– Ах, вы, верно, сами себя не видите! – Она сует платок в карман. И добавляет: – Я хотела, чтобы он вас убил. А теперь я не хочу, чтобы он убил вас.
Едва она договорила, как он вырвался из ее рук. Он встает, одевается, бежит вниз, в квартиру своего хозяина, говорит с ним и с его супругой. И без промедления уезжает.
Моум сказал: «Так я унес вдаль мою скорбную песнь. Бывает проклятая музыка, вот так же бывают и проклятые художники».
Кислота действует иначе, нежели цвет.
Его лицо было сожжено, и те, кто знал Моума, не могли более признать его.
Он обратил свое несчастье в удачу. Изменив внешность, он занялся воровством в Брюгге. Затем отправился в Антверпен, где был неизвестен, и стал воровать там. Он жил воровством, но все еще любил ее. Когда он понял, что любит ее одну, необъяснимо только ее одну, он бросил воровать и искать утех в объятиях уличных девок, которых не отвращало его лицо, а, вернее сказать, привлекали его деньги. Потом он уехал в Майнц.
1 2 3 4 5 6