А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z


 


Салех и Горец откликнулись сразу и уже через два часа были в городе. Звонок Тимура застал их в ресторане соседнего поселка, куда ездили авторитеты на встречу с местными властями. В поселок прибыл радушный оратор из Государственной думы со своей плановой поездкой, а не воспользоваться такой возможностью для встречи с «местной» братвой, для выработки тактики, Салех и Горец не могли. Их поездка прошла успешно, и они сидели в ресторане в качестве гостей. Дело близилось к девичьему «субботнику», когда их предвкушения перебил звонок Тимура.
– Дела, – как в апельсиновой рекламе, произнесли коллеги уже готовым ко всему местным проституткам, натянули брюки и помчались с охраной в город, где правил «серым генералом» вор по прозвищу Пастор.
– Дальше уже некуда, – молвил Тимур. – Сначала эта мура с Питером, сейчас вообще – атас! Общак прое...л! Скоро он весь город мусорам просрет, а потом и нас им сдаст. За такие дела можем и мы «прицепом» пойти. Лично мне оплеухи получать от братвы невмоготу. Он творит, что хочет – Сома своего расслабил до того, что тот каждый день, как ни вызвони его, обкумаренный до талого...
Это было, конечно, не так, но кто теперь Пастору верить будет, когда смотрящий за решкой, а общака – нет...
– Все «стволы» ушли, – добавил, сжимая кулаки, Фермер. – Нам осталось свои белые трусы снять, на палку их нацепить и, помахивая, к мусорам в плен идти. Нет, а что я, не прав? Общака – нет, «стволов» – нет, осталось только, чтобы молодые отморозки пришли и нас с Тимуром на «счетчик» поставили! А к этому все и идет! От ментов покоя нет, братва в зонах голодает, суки администраторские их там на ножи ставят! Мы чем пацанов в колониях «греть» будем? Сколько адвокаты стоят? В кассе – ноль! «Черные» в город заявятся – отбиться, бля, нечем будет!
Тимур поморщился. Нельзя давить слезу за свою беспомощность! Им сейчас не помощь материальная нужна, а моральная поддержка! Какого хера эта бестолочь жалуется, как сука кобелю?! Какой ты вор, если с беспределом на своей же территории совладать не можешь? Эх, мудила контуженный!..
По тому как Салех и Горец недовольно поморщились, было видно, что Тимур прочитал их мысли. Фермер же воспринял это как поддержку своих слов.
– Банки стали жопу морщить – мол, мы с Пастором базарим, а с вами не будем! Это что за дела?!
Это было уже слишком. Едва Фермер открыл рот, чтобы огласить еще один пункт своей тупости и беспомощности, Тимур его прервал на полуслове:
– Братва, мы вот зачем вас отзвонили... Дело не в том, что здесь происходит. Со всеми делами справиться легко, если, конечно, речь не идет о переселении душ. Дело в том, почему это происходит. Пастор подобрал под себя общак, и не всем нравится, как он управляется с бизнесом.
– Пастор самолично управляет общаком? – удивленно вскинул брови Салех.
– Нет, но ты сам можешь убедиться в том, что происходит, когда все скапливается в одних руках, – ответил Тимур, намекая на происшествие на даче.
– А почему на сходняках вы молчали, как рыба об лед? – вклинился в разговор Горец. – Там все равны. И раньше вы вроде тоже в колокола не били? Странно, что вы подняли эту тему только тогда, когда пропал общак и Пастор попал в «жир ногами».
Все замолчали. Тимур был доволен разговором. Главное, что он преследовал, вызывая воров, была передача информации о положении дел в городе. Теперь, если с Пастором что-нибудь случится, будет оправдание. Хотя Тимур знал, что «устранение» вора без согласия всех – мероприятие, чреватое последствиями. За такую самостоятельность могут самому «лоб зеленкой намазать». Его сейчас мало интересовало – вернет Пастор общак или нет. Пусть даже вернет. Ему уже не вернуть основного – прошлого. А с таким настоящим, в котором сейчас пребывал Пастор, ему «ловить» нечего. «Все прошло, как с белых яблонь дым...»
Воры еще около двух часов сидели, поднимая всевозможные темы – от подбора под себя расширяющегося пассажирского бизнеса маршрутных такси до обмена информацией о делах российско-воровских. Около двух часов ночи они сказали друг другу «не прощаемся», забыв пожать друг другу руки – привычка, выработанная годами, и разъехались по своим насиженным местам.
Уже на площадке Салех обернулся и сказал напоследок Тимуру:
– Только... Не советую в течение этой недели делать что-то, о чем потом придется пожалеть.
Тимур понял его, Фермер – нет. Пришлось потом объяснить.

Глава 2

Антон Павлович Струге был молодым – по судейским, да и по общечеловеческим меркам тоже – судьей. Два месяца назад, в августе ему исполнилось тридцать шесть лет. Его судьба, как и судьба многих судей, складывалась непросто. В двадцать пять он окончил юридический институт, работал следователем в транспортной прокуратуре. Занимался расследованием уголовных дел, совершенных на вокзалах и всех транспортных развязках города и области. Через два года ушел, оставив, впрочем, о себе хорошее мнение, устроился юрисконсультом на завод. Еще через год завод развалился, брошенный на растерзание арбитражному управляющему, и перешел в руки сомнительных «товарищей». Этим «товарищам» Антон Струге был далеко не товарищ, поэтому, поняв политику нового руководства, ушел и оттуда. Он не искал судьбу, но и не бежал от нее. В девяносто третьем, разойдясь с женой, переехал в однокомнатную квартиру в центре города, небольшую, но уютную, и вновь устроился в прокуратуру. Его взяли сразу и без излишних, выматывающих душу собеседований то с «этим начальником», то с «тем», словно ждали его возвращения и наконец-то дождались. Следователя Антона Струге знали очень хорошо, поэтому буквально через год на него «свалилась» новая должность – «важняк». Старший следователь транспортной прокуратуры по особо важным делам. Целый год он «разматывал» тяжелые, рутинные и многоэпизодные уголовные дела. Через его руки в течение этого срока прошли дела довольно масштабных, по количеству участников, преступных групп и все то, что попадает в Уголовном кодексе под определение «особо опасных преступлений». За первых два года работы и за последний ни одно из дел Струге не вернулось из суда на дополнительное расследование. Природная хватка и проницательный ум «следака» раскалывали заматерелых преступников без участия оперативных работников. Даже если убийца шел в суд «за полным отказом», составу суда, рассматривающему дело, не представляло никаких трудностей выносить заслуженный приговор. Антон привык доводить все дела до конца, поэтому формировал такую мощную доказательную базу, что фраза «Ваша Честь, я не виновен» в монологе последнего слова подсудимого не играла для суда никакого значения. Он был обречен. Однако такое положение вещей вовсе не означало, что Антон Струге ловко и умело подтасовывал факты, извращая события. Адвокаты говорили – не дай бог уголовному делу попасть для производства следствия к этому следователю. В чем-то они были правы. Но так говорили только те, кто был прекрасно осведомлен о характере вины своих подзащитных. Те же, чьи «клиенты» были невиновны, молили об обратном – дай бог, чтобы дело прокурор «отписал» Струге. И эти и те были абсолютно правы, потому что знали – если человек невиновен, Струге докажет это, расследовав дело. Но, если corpus delicti усматривается, то дело закончится судом, последним словом и приговором. Не тем, о котором просили адвокатов родственники подсудимого. Истинным. Потому как, если усматривается состав преступления, то так и должно быть.
Его пугали, его пытались «купить», его пытались подставить. Этот кетч в навозной жиже лишь закалил Антона, выработав в нем иммунитет к подлой человеческой хитрости. А в девяносто пятом, неожиданно для всех, он сдал экзамены на судью. Многие предчувствовали это, ибо в любом государственном учреждении невозможно сделать ничего личного, чтобы об этом не узнали или хотя бы не догадывались коллеги. Экзамены сдал достойно, без проблем, так как теперь четко и окончательно понял свое предназначение в жизни – отправлять правосудие, как того требует закон. Не будучи зависимым от воли начальников, круга знакомств тех, в отношении которых он вершит это самое правосудие. Он был назначен федеральным судьей районного суда общей юрисдикции и, по вполне понятным причинам, был «поставлен» на «уголовные дела». Зачем бывшему прокурорскому работнику с прекрасными рекомендациями заниматься жилищными проблемами граждан или установлением отцовства?
Целых три года, будучи наделенным полномочиями судьи на этот срок, он рассматривал весь спектр уголовных дел – кражи, грабежи, разбои, хулиганство. После «тяжких» дел в прокуратуре ему было легко, и он быстро увлекся работой. Злопыхатели, наблюдая за тем, как растет число рассмотренных дел Струге вместе с его авторитетом, посмеивались, будучи уверенными в том, что поговорка «широко шагать – штаны порвать» приемлема абсолютно ко всем. Штаны Антон не порвал, напротив, укрепилась его уверенность в том, что он на своем месте. Все было за эти три года – взлеты, падения, ошибки и удачи, но ни разу он не смог обвинить себя за это время в том, что исковеркал чью-то судьбу.
Уйдя из прокуратуры еще молодым, он свято веровал в то, что, приобретя независимость, он избежит того самого кетча в жиже низких человеческих проявлений. Но только здесь, в суде, он понял, что самая настоящая жижа – на том месте, где он работает сейчас. Только она гораздо вязче, отвратительней, и очень часто случается так, что попытке выбраться из нее помогает лишь случай. Именно в залах судебных заседаний может произойти то, от чего нормального человека со среднестатистической психикой может взять оторопь или хватить удар.
Если верить словам классика, то на каждого человека давит атмосферный столб весом в двести четырнадцать килограммов. Антон уже через год работы понял – не на каждого. На него он давит весом гораздо большим. К весу этого столба примешивается груз ответственности за судьбу каждого человека, на которого как раз и давят те самые двести четырнадцать килограммов. А сколько он уже перенес этого груза от своего стола под государственным гербом до совещательной комнаты и обратно... Этот столб был тяжелее во столько крат, сколько человек находились перед ним за решеткой, когда он, стоя, читал приговор. И бывали мгновения, что, казалось – все... Но он усилием воли, по старой привычке, сжимал зубы и доводил дело до конца. Доводил, чтобы через секунду взять в руки очередное дело, с очередной человеческой судьбой.
Он только здесь, будучи судьей, узнал, как легко опорочить честного человека, если только иметь соответствующее желание. Для этого достаточно всего лишь одного подонка. Или – группы подонков. Первый раз «под него» уже через два месяца после начала работы взяли деньги два адвоката, понадеявшись на его молодость, соответственно – неопытность. Он тогда очень удивился, почему взрослые люди, мэтры со стажем, так часто заходят к нему и дают советы, просят обращаться за помощью и мимоходом уговаривают свести приговор к оправдательному двум хулиганам, почти до полусмерти забившим прохожего. Когда понял, объявил им вслух время приема и попросил приходить исключительно в эти часы. Глядя в слащавые, пахнущие дорогим одеколоном лица, добавил:
– И еще бы я попросил не оказывать на меня, судью, давления. Приговор, как известно, оглашается в судебном заседании, сразу после того, как состав суда покинет совещательную комнату. А меня лично не надо ни о чем просить, не надо...
Успокоиться бы адвокатам – взрослые ведь люди! Чего стоило вглядеться в глаза молодого судьи и прочесть в них спокойную сталь. Нет, не успокоились... Антона едва не хватил удар, когда на следующий день после приговора к нему в кабинет пришла мать одного из осужденных и, заливаясь слезами, пристыдила:
– Антон Павлович, как же так!.. Ведь договорились с вами по-человечески! Столько денег заплачено!..
– Объясните... – Антон на самом деле ничего не понимал.
– Что вам объяснить?! – почти закричала женщина. – Мы люди небогатые, я в столовой поваром работаю, отец – водителем автобуса! Мы гараж продали, машину продали, заняли эти проклятые сто пятьдесят миллионов, а вы что наделали? Деньги берете, а людей – в тюрьму, да?! – И она зарыдала.
Два месяца работы в суде, в твердой уверенности в чистоте помыслов людей, которые участвуют в процессе, или же просто – коллег, настолько притупили его чувство самосохранения «важняка», что его осенило лишь сейчас. Только по молодости он не мог понять, что это – «подстава», тут так принято, или же просто произошло недоразумение. Глядя на рыдающую женщину, он, как в компьютере, искал в голове тот самый единственный вопрос, который разрешит его мучения. Если ошибиться и задать не тот, женщина может замкнуться, и тогда неизвестно, как развернутся события. А ему, по сути дела – щенку, потом будет невозможно продраться сквозь строй зубров. Антон призвал на помощь весь свой опыт грамотного «следака» и, наливая в стакан воды, наконец сказал:
– А мне адвокаты не все деньги передали. Вот так. Чего же вы хотите?
Это был риск, который мог стоить ему работы. Может, все бы и образовалось впоследствии, но, заляпавшись в суде грязью однажды, даже если этой грязи не было вовсе, потом не отмоешься никогда, даже если и мыться нет необходимости. Коллеги, может, и поймут, а граждане? Слухи распространяются в геометрической прогрессии, поэтому уже через пару месяцев граждане будут разговаривать друг с другом на обслуживаемой им территории и говорить о том, что «судье Струге деньги давать бесполезно не потому, что он их не берет, а потому, что он их берет, а людей «садит». Это он сейчас понимал, проработав в суде уже шесть лет, а тогда пошел на риск. И выиграл.
– Как не отдавали?.. – опешила женщина.
– Вот вы лично сколько адвокатам дали, чтобы они мне передали?
– Сто пятьдесят миллионов... – Она из-за истерики ничего не понимала, и это было хорошо.
– Понятно. А родственники другого осужденного?
– Столько же.
– Хотите деньги получить обратно? Вот лист бумаги, пишите все как было. – Он поднял трубку телефона и набрал номер председателя суда...
Если бы он стал оправдываться в тот момент перед женщиной, кричать и возмущаться, все было бы очень и очень неприглядно. Если не впоследствии, то хотя бы в тот момент. Но даже тот момент был дорог Антону Струге. Но больше всего его сразила реакция председателя. Женщина, с двадцатилетним судейским стажем, выслушав Струге, рассмеялась и спросила:
– Антон Павлович, а вы разве не знаете, что все вокруг говорят, что мы «берем»? Вот и до вас очередь дошла. Грубейте шкурой, Антон Павлович, будет еще и не такое...
Тем не менее Антон написал заявление в прокуратуру и приложил к нему объяснение женщины. Суд принял историческое решение. И не было никаких протестов со стороны прокурора, надзирающего за процессом. Адвокатов, теперь уже бывших, приговорили к одному году лишения свободы условно, с отсрочкой приговора на один год. За это же самое любого другого «приземлили» бы лет на семь-восемь без всяких отсрочек. Эти люди спасли свою свободу ценой карманного леденца с прилипшими к нему табачными крошками, поэтому победа Антона, которая досталась ему едва ли не ценой нервного срыва, осталась за кадром. Для окружающих. И тогда он последовал совету председателя. К нему вновь вернулось повышенное чувство самосохранения, он стал судьей, каким он и должен быть – беспристрастным, не реагирующим на сантименты и чужую боль. Закон един для всех, поэтому он превыше всего.
В его кабинете появилось едва видимое око встроенной в угол шкафа видеокамеры, он забирал ключи у секретаря – молоденькой девушки – в конце рабочего дня и выдавал рано утром. Как и в прокуратуре, где у него однажды «случайно потерялось», а потом «нашлось» развалившееся в суде уголовное дело, он стал вставлять в дверцу сейфа спичку, а оставляя секретаря одну, незаметно бросал на стопку уголовных дел, лежащих на столе, пару табачных крошек. Если кто-то будет рыться в делах без его ведома – вряд ли следопыт обратит внимание на важность лежащих сверху стопки незаметных крошек табака и, переворачивая лист, обязательно сметет их. Антон превратился в натянутый нерв, не позволяя себе расслабиться на работе ни на минуту. Он отходил душой и телом лишь дома, закончив бумажную работу, которую не успел сделать в рабочие часы.
Через три года он был утвержден на должность судьи на неограниченный срок. Так велит закон. Хотя для того, чтобы понять – ты чертовски плохой судья, – достаточно и полугода. Столько же нужно, чтобы стать лучшим. Но так велит закон, а он превыше всего.
И сразу же после коллегии Антон Павлович Струге был брошен председателем суда – теперь уже молодым, перспективным и уверенным в себе председателем, почти ровесником Антона – на новый фронт работ. Теперь Антон Струге рассматривал дела, которые по категории сложности стояли на первом месте. Если применимо такое сравнение, то Струге стал «важняком» в суде. Все возвратилось на круги своя, и в этом вихревом потоке пролетели три года...
Выходные пролетели, как обеденный перерыв. Желая как следует отоспаться, он дал себе слово встать не раньше десяти. То есть, проснувшись, еще около двух часов лежать в кровати и слушать мерный стук дождя по подоконнику. Для этого он выключил будильник и даже поменял время подъема на таймере телевизора. Синоптики обещали с утра дождь, поэтому – никаких телевизионных передач. Только дождь. Антон любил его слушать, да и кто не любит этим заниматься, особенно когда он не стучит по твоему зонту, засыпая снизу по пояс водой, а... А слушать его, лежа в нагретой постели, не думая ни о чем.
Но, как и все на свете собранные и дисциплинированные люди, которым свойственно обязательно что-нибудь забывать, особенно когда не сосредотачиваешься именно на этом, Антон забыл отключить телефон. Проснувшись в половине восьмого, он действительно слушал дробь по подоконнику, но это продолжалось лишь полчаса. Всего каких-то жалких тридцать минут ему было выделено на то, чтобы, стараясь не думать о процессе в понедельник, забыться в самом себе.
Звонок.
Струге готов был убить самого себя.
Это был, конечно, Вадим Пащенко. У Антона совершенно вылетело из головы, что новый прокурор транспортной прокуратуры, бывший сокурсник по юридическому, уболтал его выехать с его компанией в лес, на шашлыки. У Пащенко сегодня дата – тридцать пять. Точнее сказать, дата была вчера, но вчера была пятница, а в пятницу какая может быть дата? Так, официальные поздравления на работе, картина неизвестного автора со станции метро «Красный проспект», завернутая в серебристую бумагу, пара здравниц, три торта. Вот и вся дата. Разве это – дата? Дата начнется сегодня, и, судя по телефонной трели, она уже началась. Антон забыл выдернуть из розетки телефонную вилку, но когда после звонка чертыхнулся, то, как все на свете собранные и дисциплинированные люди, постарался сразу исправиться, найти этому обоснованное объяснение. Может, дата Пащенко обойдется без него?
Антон в наказание самому себе поднял трубку.
– Ваша Честь, вы готовы совершить увлекательнейшую поездку в Десятое королевство, где много эльфов, гигантские деревья-бобы и вкуснейшая свинина, нанизанная на палочки и прожаренная на медленном огне?
– Пащенко, у меня слюни уже смыли рисунок с простыни. А что это за подъем – как в казарме? Первый раз слышу, что день рождения празднуется с восьми утра.
– Антон, нужно до места доехать, палаточку поставить...
– Ах, да... – поморщился Струге. – Дождь. И это не остановит компанию троллей?
– Не только троллей, но и волшебных золушек.
– Вот только не нужно меня женить, а?! – окончательно отряхнулся от неги Антон. – Твои мелочные и беспонтовые попытки устроить мою по-настоящему беспонтовую жизнь становятся уже смешными и выглядят навязчиво даже для окружающих! Завязывай дурь гнать, иначе никуда не поеду.
– Завязал, – тут же отреагировал Вадим. – Короче так, судья. За тобой прибудет машина через сорок минут. К этому времени быть выбритым и одетым в форму одежды под Клинта Иствуда. Мы едем в лес. Струге, рюкзак, веревку, ледоруб и запас продуктов на трое суток убедительнейше прошу не брать.
– Пошел ты... – Антон положил трубку на рычаги, улыбнулся и объявил в федеральный розыск прикроватные тапочки.
Если Пащенко назвал цифру «сорок» и это относилось не к рублям, а к минутам, то на самом деле у Антона гораздо меньше времени. Пащенко гнал по жизни, боясь опоздать на все события, происходящие в мире. Вместе с тем Вадим был одним из лучших «важняков» города, поэтому приказ о его назначении транспортным прокурором долго «динамили». Уж очень не хотелось, чтобы из крепости лучших «важняков» города выпадала одна из самых лучших, а может, и самая лучшая, крепкая, надежная стена – следователь Вадим Пащенко.
С Антоном они познакомились еще в юридическом и с тех пор не теряли друг друга. Хотя слово «теряли» больше подходит к тем, кому периодически чего-то нужно друг от друга. Вадим же дружил с Антоном исключительно из соображений того, что если ты пошел на дружбу и называешь себя мужиком, то ты не «кони» и принимай меня таким, каков я есть. И если ты не ходишь со мной на футбол, а я тебе не могу помочь в трудную минуту, то какой ты мне, к дьяволу, друг? Или – наоборот... Его никогда и ничто не могло остановить. Никакие форс-мажорные обстоятельства были не в силах помешать Пащенко воплотить задуманное им в жизнь. Это относилось в равной степени как к работе, так и к увлечениям.
Антон едва успел выпить после душа чашку кофе, одеться, посмотреть на часы, чтобы убедиться – до приезда Пащенко есть еще пять минут по системе «сорок минус десять», как раздался звонок в дверь.
Антон шагнул к видеодомофону, нажал на кнопку и едва не рассмеялся – прямо перед объективом красовалось выпуклое до безобразия лицо районного прокурора.
– Ну давай, открывай, хватит зубы скалить, – усмехаясь, произнес в объектив Вадим.
– Товарищ, вы кто? Что с вашим лицом? Решились прямо из улья медку хлебнуть?
Спускаясь по лестнице и пользуясь временем, насколько это могли позволить шесть этажей, Пащенко инструктировал Струге:
– Две машины. Трое мужиков – с тобой. Три женщины. – Увидев укоряющий взгляд друга, прокурор поспешил добавить: – Никаких планов. Просто моя знакомая решила захватить свою подругу. Та никогда в жизни не была в лесу на шашлыках.
– А почему она всех не захватила, кто не был в лесу на шашлыках? И поехали бы поездом.
– Антон, не будь занудой. Трое мужчин и двое женщин – это просто кастрированная, бесперспективная компания. Это я свою попросил...
Антон удовлетворенно хмыкнул. Ну, еще бы...
Суд Антона и прокуратура Вадима находились в разных районах города, они никак не могли зависеть друг от друга по служебной линии, когда дело касалось рассмотрения уголовных дел. Это позволяло им обоим относительно спокойно смотреть на свои внеслужебные отношения, хотя оба они были достаточно взрослыми и умными людьми для того, чтобы понимать – где находится стадион, где – райсуд, а где – прокуратура. У них было много общего – так принято говорить о тех, кто давно и бескорыстно предан друг другу. Ни у Вадима, ни у Антона не сложилось с личной жизнью в плане домашнего очага со скучающей по мужу супругой, не было детей, на которых можно было тратить средства и любовь. Они оба были предоставлены сами себе – частично, и своей работе – в основном.
– А кто третий-то?
Вадим догадался, что Рубикон перейден, и, преодолевая последних два пролета, заспешил:
– Антон, да ты всех знаешь! Сашка Пермяков – «важняк» из моей прокуратуры. Мы же вместе в институте учились! Забыл? А девчонки все – тоже из нашей группы.
Струге остановился и ошарашенно посмотрел на собеседника:
– Сегодня что – утро школьных друзей?
– Ну, ты же сам знаешь – пересуды, разговоры, кто увидит – потом греха не оберешься. Начальство репу морщить начнет. А уж если твой «новый» увидит? А? А так не докопаешься – встреча сокурсников.
– Ай да жулик! – восхитился Антон.
Постсоветская система внесла новые требования в организацию межличностного общения людей. Государство не очень верит в честность своих служащих, поэтому всегда предосудительно рассматривает их внеслужебные отношения. Наполеон сказал: «Государство – это я». Ловко. Но и мы не лаптем щи хлебаем. Какое правительство, такое и государство. Если правители сомневаются в честности своих подданных, значит, они вполне обоснованно считают возможным тот факт, что любой служащий не прочь залезть своей ложкой в чужую тарелку с кашей. Очевидно, методика и порядок погружения ложки в кашу правителям известны лучше. Лучше самих служащих. Отсюда и подозрения.
Как Пащенко сумел собрать всех воедино – известно одному Пащенко...

Глава 3

Когда Пастор приказал Сохе «собирать дюжину «своих« вооруженных ребят», тот помертвел. Ему было совершенно ясно, что Пастор сошел с ума, если решил брать штурмом банк. Понятно, что времени, отведенного братвой на возврат общака, становится все меньше и меньше, но нельзя же впадать в такие крайности? Можно, в конце концов, договориться с президентом того же банка «Аспект». Чудный малый. Объяснить ему, что деньги нужны для оказания помощи США в поимке ублюдка Бен Ладена. Мол, всемирное братское сообщество решило включиться в борьбу с беспределом – то есть терроризмом. Мол, как только злюка-исламист будет отловлен братвой и за него будет получен со Штатов гонорар в пять «арбузов» баксов плюс проценты за риск и расходы на перелет Воркута – Исламабад (дальше – пешком, поэтому – плюс расходы на верблюдов), так бабки сразу вернутся в банк с процентами. На худой конец можно было «опустить» до разорения пару-тройку турфирм. Оправдание всегда найдется. Но чтобы идти на банк штурмом? Соха собирал людей и чувствовал, как с ладоней на землю капает пот.
Но когда он узнал, что именно будут брать штурмом Пастор, он, Соха, и дюжина «своих» ребят, он чуть не потерял сознание. Воры – они тоже люди, и им свойственны, как и другим, и обмороки, и оргазмы. Вечером субботнего дня Пастор решил... отбивать из охраняемой машины РУБОПа отобранный накануне общак.
– Ну... что же, – просипел Соха, обдумывая, какая роль уделена ему в этом мероприятии. – Кха... Дело хорошее. Перспективное, главное. Стопроцентное. Если не согласятся по-хорошему отдать – будем пугать. Если что – еще можно будет и ихний СОБР на «счетчик» поставить...
– Заткнись, – спокойно перебил Пастор. – Мой человек сообщил, что сегодня вечером деньги из РУБОПа под охраной повезут в муниципальный банк. Бронированный «Форд» – и все. Они решили не «отсвечивать». Охраны будет пять человек из СОБРа плюс водитель и опер. Деньги повезут в девять вечера, чтобы не было подозрений. Банки в это время уже не работают, поэтому они тихо отгрузятся и уедут. В банке останется один СОБР. А сам банк, как обычно, возьмут «на пульт» вневедомственной охраны.
– Пастор, подожди, – взмолился Соха. – Но ведь есть еще много мест, где нет СОБРа, «сигналки», банка. Вымутим потихоньку миллион «зеленых» у кого-нибудь да вернем в общак. Ну, на хера на эшафот идти?!
– Ты не понял, – жестко ответил, словно отрезал вор, и Соха увидел, как в его глазах блеснул стальной огонь.
Ему нужны эти деньги. Именно эти. И никакие другие. Он сделает то же, что сделали они. Совать рыло в воровской общак не положено никому, даже ментам. Общак – это святое. Во всяком случае – для Пастора.
Соха сглотнул слюну и неожиданно для самого себя выдавил:
– Если что, там можно будет еще чем-нибудь похарчеваться...
– Не «если», а – «нужно». Или ты можешь к тем восьмистам тоннам из кармана вытащить да добавить еще двести тысяч? А вообще молодец! – похвалил, усмехаясь, Пастор. – Сообразительный.
– Пастор... – немного подумав, промолвил Соха. – А ведь ты – вор...
– За общак и кровь можно на себя взять, – мгновенно ответил стоявший к нему спиной босс. – Ты лучше думай, как нам в банк попасть до закрытия. Я не собираюсь ночью «взятие Бастилии» устраивать. И длительная осада мне тоже как-то не подходит.
– А зачем попу гармонь?
Пастор, который до этого стоял, опершись на подоконник, и смотрел в окно, развернулся и озабоченно посмотрел на подчиненного.
– Что, заменжевался так, что «шифер посыпался»?
– Да я не «гоню», Сергей.
Пастор, которого Соха назвал по имени во второй раз за пять лет, удивленно достал сигарету и сел в кресло.
– Зачем нам кровь? Зачем нам пацаны с «волынами»? Ты ведь взаправдашний вор, а не понтовый. Тебе, босс, положено квалификацию поддерживать. – Соха взял трубку радиотелефона. – Я звоню Бедуину, чтобы тот братве «отбой» дал?
Что-то новое, живое, мелькнувшее в загоревшихся глазах Сохи, заставило вора кивнуть головой. Пока его «правая рука» названивал и говорил что-то про «короче, погода нелетная, сидите, в натуре, под зонтиками и бейте сопли о паркет», он вспомнил того, еще молодого Сохина, с которым познакомился пять лет назад...
Поселок Горный в Новосибирской области славен тем, что там размещается колония строгого режима для лиц, осужденных за тяжкие преступления. Контингент, как и колония, там особый. Он делится на тех, кто получил довольно внушительный срок впервые, и тех, кому зона – дом родной. За четыре с половиной месяца до появления в ней Виктора Сохина смотрящим за этой колонией был «командирован», по решению воров, Сергей Овчаров по прозвищу Пастор. Ему оставалось отбывать наказание в колонии под Салехардом всего два года, но вследствие беспорядков, вызванных постоянными стычками воров и «сук», колонию стали тасовать. На этапе, в Новосибирском централе, несколько воров, узнав о маршруте вора в законе Пастора, раскинули мозгами, и с легкой руки давшей «добро» воли Пастор направлялся в Горный уже как смотрящий. В большей степени он был обязан этим «назначением» старому вору по прозвищу Степной. Никто не знал ни места рождения Степного, ни его истинного года рождения, ни его корней.
1 2 3 4