А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Айзерман Лев
Похмелье
Лев Айзерман
Похмелье
Из записок учителя
I
Через несколько недель после Чернобыля я читал лекции учителям литературы в Могилеве. По большому секрету учителя из зараженных районов рассказывали мне о том, что там происходит. Я был потрясен тем, что узнал, и масштабом официальной неправды - ведь вроде бы началась эпоха гласности. Приехав в Могилев, чтобы немного подзаработать, я тут же написал заявление, в котором просил причитающиеся мне за лекции деньги перевести в фонд помощи пострадавшим от аварии. Позже я понял, что слово "авария" было, мягко говоря, неточно: Чернобыль - это катастрофа.
В декабре 1988 года в Кремлевском Дворце съездов проходил первый Всесоюзный съезд работников народного образования. Я был делегатом съезда. В президиуме сидело несколько членов политбюро, руководители нашего идеологического фронта.
В Армении только что произошло страшнейшее землетрясение, унесшее десятки тысяч жизней. Я был уверен, что съезд почтит память погибших. Но только после того, как в зале раздался истошный крик: "Дети погибли, женщины погибли, учителя погибли...", председательствовавший сказал: "Армянская делегация предлагает почтить вставанием память погибших во время землетрясения".
В июле 1989 года я был на похоронах солдата срочной службы - двоюродного брата моей бывшей ученицы. Она дала мне прочитать его последнее письмо из армии. Привожу письмо полностью.
"Сейчас пишу о том, что на сегодняшний день стало для меня главным.
Мы были в карауле, и вдруг в караульное помещение поступает сообщение застрелился часовой. Шок. Его нашли в самом укромном уголке - картина ужасная! Две пули в голову, но пулевые ранения нанесены из автомата - это не просто дырочки, это ужасно. Первым его нашел мой друг, участник нашей эстрадной группы, возле нашел блокнот. Он был разводящим и, до смерти испугавшись, что и его, и всех нас, кто стоял в карауле, теперь замордуют, потому что когото надо замордовать, он схватил блокнот, вырвал оттуда листики предсмертной записки, которую даже толком не прочитал, и спрятал их. Вернувшись в караулку, он все рассказал мне и спросил: глупость ведь сделал? Он был в жутком состоянии, но я должен был говорить с ним и должен был убедить его, что записку необходимо найти и вернуть адресату. Она начиналась словами: "Простите, папа и мама...". Я, как мог, объяснил ему, что последняя воля человека перед смертью - закон. Генка и сам понимал это. Поэтому он сходил на место, принес блокнот и листочки. Одного листка не хватало, но общий смысл был ясен.
За сутки до происшествия я разговаривал с этим парнем в первый и последний раз. Мы говорили, по воле случая, на самую больную для него тему. Говорили о беспорядке в армии. Он говорил так, будто все это его не интересует, лишь посколькупостольку. Сказал, правда, что собирается поступить в военное училище. Но я тогда и подумать не мог, что армия для него - это все, это жизнь, это смысл жизни, это образ жизни. Он был очень замкнутым человеком. Весь в себе. Когда приехали его родители (они в феврале развелись), то восприняли известие о смерти сына как должное. Отец вообще никак не реагировал, а мать все спрашивала, не говорил ли он перед смертью чтолибо плохого о ней. О сыне говорили: он и мухи никогда не обидит, любил одиночество, увлекался физикой и математикой. Хотел стать военным инженером. Но попал в армию, идеал рухнул. Не осталось и камня на камне. А выход он не видел, говорить ни с кем не хотел.
Обижен был на мир за то, что все не так, как хотелось бы. Вот и...
С шести часов вечера бесконечные вопросы, допросы, опросы. Голова идет кругом, ноги не стоят, нервы не выдерживают. На автомат невозможно смотреть. Меня, Генку и еще двоих уводят в прокуратуру. И там начинается: ты врешь... лучше бы ты себе... оторвал. Мат, крик. Достают наручники, играют ими. Смотрю на Генку, сейчас заплачет. Один вопрос повторяется десять-пятнадцать раз без пауз, чтобы задавить. Кривляются, запугивают, давят.
Меня отпустили в два часа ночи. Генку посадили на губу, якобы за нарушение Устава. Пять суток ареста без привлечения к работам. На самом деле все это было сделано для того, чтобы Генка раскололся. Конечно, проще всего дать делу судебный ход с резолюцией "дедовщина", доведение до самоубийства. И куда неприятнее признать истинные причины: несостоятельность офицеров как командиров и политработников, несостоятельность нас, взятых вместе, как людей, не говоря уже о "защитниках Родины". Но, чтобы приписать все "дедовщине", нужны факты, а их нужно добыть. Отсюда шантаж, психологическое давление, крики, мат и уйма других безобразных методов. Я вдруг увидел в миниатюре систему "следствие-суд-исполнение приговора" в эпоху Сталина, с невыносимой ясностью я вдруг понял, что, сколько бы мы ни кричали о демократии, гласности, но если в одно прекрасное утро СИСТЕМА захочет избавиться от тебя, - она это сделает, и ты даже не пикнешь - голоса не хватит. Мне стало очень страшно. Я сразу понял, вдвоем, втроем мы не защитимся. И не обезопасимся вовсе. Я объявил голодовку протеста и подал рапорт командиру и прокурору, кстати, участвующему в этом свинстве. Конечно, меня сразу затаскали по всем инстанциям и всем кабинетам. Меня умоляли, упрашивали, угрожали, шантажировали, строили ловушки. В кабинете одного высокого начальника я и не выдержал и разревелся, как дитя, но остался при своем.
Через сутки после объявления голодовки я потребовал от прокурора письменных гарантий соблюдения законности в ходе расследования. ОН НЕ МОГ ДАТЬ ЭТИХ ГАРАНТИЙ.
Командир мне сообщил, что следователи заменены, следствие закончено и дело закрыто за отсутствием состава преступлений. Я сдуровал. Я поверил ему и прекратил голодовку. Стал составлять письмо в окружную прокуратуру и прокуратуру Союза ССР. Генке осталось сидеть еще двое суток. Через сутки я узнал, что следователя не заменили и следствие идет прежним курсом. Возобновлять голодовку было глупо. Тем более что меня хотели за все привлечь к уголовной ответственности. Еще через сутки выпустили Генку, и он рассказал кое-какие подробности.
Все случившееся - прорыв огромной недоброкачественной опухоли. Молчать об этом нельзя. На гражданке мелькают лишь модные статьи о "дедовщине", причем без анализа, откуда она, что с ней делать, как избавиться от нее. Молчать дальше невозможно. Если общество не возьмется за армию, если оно так и будет стоять за забором, наступит катастрофа.
Маме, пожалуйста, как-нибудь скажите, чтобы она не думала ничего лишнего. Я жив-здоров. Все в порядке.
Очень всех вас люблю и надеюсь на вас.
Жду!!!"
Через два с половиной месяца пришло извещение из армии: умер от сердечной недостаточности. Мы тогда настояли, чтобы в Москве была проведена вторичная медицинская экспертиза. Добиться этого было очень трудно. Но добились. Диагноз был подтвержден.
Года за два-три до этого в армии покончил самоубийством мой ученик. Наделенный чувством юмора, он в письме к своей девушке, однокласснице, привел какой-то дурацкий приказ по части. Ему пригрозили трибуналом за разглашение военной тайны. Он пошутил. Они тоже вроде бы пошутили... Финал трагический.
13 лет я был секретарем партийной организации школы. Как-то зимой на совещании партийного актива секретарь райкома партии (вообще-то неплохой мужик, потом в жизни хлебнувший настоящего горя) сказал, что на днях на центральном проспекте района сосулькой убило мужчину. "Знаете ли вы, что это значит?" - обратился он к собравшимся. Я, старый дурак, мне тогда уже давно перевалило за пятьдесят, подумал, что сейчас он скажет о вдове, оставшейся с детьми без кормильца. Но услышал:
- Это означает, что наш район не выйдет не только на первое, но и на второе место в соревновании районов города. При таком происшествии о первых местах и думать не приходится.
Многое изменилось в жизни с тех пор за годы перестройки и постперестройки. Но в одном мы - верные наследники своего прошлого: в отношении к человеку, к его жизни, в обесценении ее.
II
В феврале 1991 года, вскоре после штурма телебашни в Вильнюсе, я приехал в столицу Литвы читать лекции учителям литературы. В первый же день после занятий меня повели к зданию сейма. Баррикады. Круглосуточно горящие костры. Штабеля дров. Днем и ночью молодые люди с патрульными повязками на руках. Сотни призывов, плакатов, карикатур. Целая стена в рисунках школьников на тему штурма (это видеть было тягостнее всего). Брошенные в снег у здания сейма книги Ленина, Брежнева, другая партийная литература. Наковальня с лежащим рядом молотком для желающих разбивать советские медали, значки и гора их, разбитых и просто брошенных. Наколотые на штык советские грамоты, комсомольские билеты. Кресты, поминальные свечи... Так впервые я увидел своими глазами призрак войны гражданской. Русские учителя, большинство которых голосовали на референдуме за независимость Литвы, говорили мне, что они восприняли штурм телебашни как удар ножом в спину русским, живущим в Литве.
Вернувшись в Москву, я подал заявление о выходе из партии. Это было нелегко, хотя особого мужества в то время уже не требовало.
Ранним утром 19 августа 1991 года я был разбужен телефонным звонком: переворот. Подошел к окну: по Садовому кольцу шли танки. Включил телевизор. В одно мгновенье все во мне рухнуло. Стало страшно и безнадежно.
В подавленном состоянии поехал в школу - в то лето у меня рано закончился отпуск. В метро встретил мать своей бывшей ученицы.
- Как вы теперь будете преподавать? - с ужасом спросила она меня.
- Так, как и в прошлом году, - сказал я.
- Нет, нет. Это уже невозможно.
- Так же, как и в прошлом году.
Для себя я это окончательно решил, как только узнал о перевороте - еще до "Лебединого озера". Теперь нельзя уже будет оправдывать себя незнанием, неведением, иллюзиями.
С подскочившим давлением лежал я на диване, не отрываясь от радиоприемника.
Как-то вечером мне домой позвонил мой бывший ученик. Он недавно вернулся из армии, где благополучно прослужил.
- Я хотел бы к вам прийти поговорить.
- Знаешь, я еще не подготовился к завтрашним урокам. Давай завтра.
- Завтра я не могу: ложусь в больницу. Позвоню вам, как только выйду.
А месяца через три я узнал о его самоубийстве. С тех пор прошло много времени, но меня не покидает ощущение моей вины.
III
В августе 1992 года мне предложили перейти на работу в негосударственную школу "Лидер" - одну из самых дорогих в Москве. Естественно, там значительно выше была и зарплата учителей. За обычную школьную нагрузку, но в очень малочисленных классах - всего по несколько человек - мне предложили зарплату, в пять раз большую, чем та, что я получал в государственной школе.
Перейти в эту школу на постоянную работу я отказался без колебаний, хотя соблазн был велик. Уже несколько десятков лет я был не только учителем, но и методистом. Поэтому уход из обычной школы стал бы для меня самоубийственным: как бы я смотрел в глаза тем учителям, которым читал лекции, для которых писал?
Но деньги были отчаянно нужны: начались реформы, цены стали свободными, инфляция - в результате полное безденежье. И я предложил встречный план: взять в "Лидере" только один десятый класс и работать по совместительству.
Школа расположилась в особняке, где сделан был, как теперь говорят, евроремонт. Заново положен художественный паркет, постелены ковры, приобретена мебель, в основном непривычного для школы вида. На уроке литературы ученики вместе со мной сидели вокруг овального стола красного дерева на мягких красивых стульях. Под ногами - огромный ковер, а вдоль стены старинный книжный шкаф.
Учеников в школе около шестидесяти, а учителей, обслуживающего персонала куда больше. На презентации школы, когда родителям представляли коллектив учителей, я в записной книжке крестиками отмечал чины и звания. Руководитель психологической службы - доктор наук, более десяти кандидатов наук, два заслуженных учителя, больше половины преподавателей - вузовские, учителя иностранного языка - обязательно из тех, кто жил в стране "своего" языка. Смотрите, родители, вы недаром тратите на образование своих детей большие деньги.
На первом собрании в классе больше всего было вопросов об охране. Если десятиклассник выходил во двор покурить, то, естественно, только с охранником. На другой день я спросил молоденькую учительницу первого класса, предложил ли ей кто-нибудь из родителей подвезти ее хотя бы до метро (все родители, естественно, были на машинах). Нет, конечно.
У школы было шесть микроавтобусов и один большой автобус. Каждое утро микроавтобусы собирали учеников и с воспитателем и охраной привозили их в школу. После уроков на автобусе - в бассейн, в спортзал или на теннисный корт. Оттуда в ресторан. (Учителя, которые проводили в школе, в отличие от меня, совместителя, целый день, в это время пили чай с принесенными из дома бутербродами). Во второй половине дня - приготовление уроков, занятия по выбору. Те, у кого были проблемы с каким-либо предметом, занимались с преподавателем дополнительно. В шесть часов автобус развозил учеников по домам.
Школу ребята любили, чувствовали себя в ней комфортно. Тем более, что на переменах - настольный теннис, игровые автоматы, тренажеры, компьютерные игры. Впервые в жизни я работал в школе, где была домашняя обстановка, и не мог не оценить, как это хорошо.
Но любить школу вовсе не означало любить учиться, охотно заниматься. У меня ничего не получалось. Ребята были в общем-то неплохие. Почти не было того, чего я больше всего опасался: самодовольства, фанаберии, барского высокомерия. То есть нельзя сказать, чтобы не было вообще. Один из преподавателей, порекомендовав какую-то книгу, имел неосторожность сказать, что она дорого стоит. На что получил тут же: "Запомните, для учеников этой школы не существует слова "дорого". Можно было услышать и такое: "Если мне поставят не ту отметку, которую я хочу, то я скажу папе, и этот учитель тут же вылетит из школы". Но все-таки это было исключением и с такими настроениями в школе боролись.
Когда однажды вся моя группа не подготовила домашнее задание, и ни один человек не принес "Бесприданницу" (эта пьеса была темой урока), и, понятное дело, никто не прочел ее, я пригласил на урок директора школы, завучей и в их присутствии сказал своим ученикам: "Если вы думаете, что тот, кто платит, тот и заказывает музыку, то в отношении меня вы жестоко ошибаетесь". И уехал домой. Через несколько дней мне позвонили мои ученики, извинились и попросили продолжать занятия.
Впервые мне довелось работать с учениками, которые жили в совершенно другой, чем я, системе координат. Я учил детей партийных руководителей, генералов, разведчиков, крупных ученых, известных писателей, популярных актеров. Но на уроке литературы все они, как и дети врачей, медсестер, учителей, инженеров, техников, уборщиц, шоферов, слесарей, продавцов, жили общей жизнью, говорили на одном языке. Никогда в классе не возникало противостояния по линии учитель-ученики. Лишь однажды возникли проблемы с сыном известного космонавта, но отец очень скоро поставил его на место. А в "Лидере" мои ученики и я жили в разных мирах, по-разному думали и чувствовали. Я принес на уроки огромный альбом "Ясная Поляна", показал несколько фотографий и сказал, что остальные они могут посмотреть на перемене. Но после звонка к альбому никто не подошел: все разглядывали цветные фотографии, которые принесла ученица, загоравшая с родителями и братом только что, в зимние каникулы, в Сингапуре.
А, главное, я не смог приохотить класс к чтению. По программе еще как-то читают, но с внеклассным чтением - беда. Когда на каникулы школа выехала в пансионат, директор поклялась мне, что она сама каждый день десятиклассникам будет по сорок минут читать "Преступление и наказание". Раз в месяц я обычно проводил уроки внеклассного чтения. Здесь же ничего не получалось. Еле-еле, под большим нажимом прочитали принесенные мной экземпляры романа "Мы" Замятина, заявив: "Зачем пишут такие книги?". Но "Собачье сердце" Булгакова книгу, которую всегда в охотку читают десятиклассники, уже не одолели. И тогда я махнул рукой на уроки внеклассного чтения. Это была капитуляция.
Доведя класс до конца учебного года, я подал заявление об уходе.
Потом мне еще раз доведется по совместительству один год вести одиннадцатый класс в негосударственной школе. Это был высокоинтеллектуальный класс. Все выпускники собирались поступать в элитарные вузы. Математику и физику в этом классе преподавал доктор наук, профессор, английский - по оригинальной методике специально приглашенный из Канады учитель, жена которого на английском вела историю искусств. В школе тоже самые современные компьютеры, каникулы в Голландии. В ресторане, правда, учеников не кормили, но рядом со школой была снята квартира, в которой повар готовил вкусные и обильные обеды.
1 2 3 4 5