А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

… Понимаю, понимаю, дорогая пани. Это затруднение немалое… Я знаю, знаю… – сказал он со вздохом.
Вздох и особенно упоминание о молодом человеке тотчас смягчили сердце пани Борович.
– Может, сами отдавали сына в гимназию? – спросила она.
– Сам я не отдавал, потому что мне не по карману такие фанаберии в нынешнее время, но мой брат – тот отдавал. Ну, и получил удовольствие… А в какой класс? – с улыбкой спросил он Марцинека.
– В приготовительный.
– У-у! Очень много кандидатов, целых сто человек, говорят, на тридцать четыре места. А он хорошо подготовлен… извиняюсь, как зовут сыночка?
– Марцинек… – ответила пани Борович. – Спрашиваете, хорошо ли подготовлен? Конечно хорошо, но выдержит ли… кто может знать?…
– Почему ему не выдержать, такому Марцинеку? – воскликнул купец. – Он наверное выдержит, только выдержать и поступить – это две большие разницы. Вы только посчитайте: сто, а может, и больше еще кандидатов на тридцать четыре места. Это же страшная цифра. Они… эти москали, – прибавил он потише, – наверное, и по латыни будут спрашивать наших детей на экзамене в приготовительный класс!.. Сейчас почти все подготовлены, все говорят по-русски, пани моя дорогая, а они выбирают только некоторых. Ой, какие это тяжелые времена, вельможная пани, для просвещения.
Глаза Марцинека встретились со взглядом матери и не почерпнули там бодрости. Этот еврей вдруг показался пани Борович дурным вестником. Ей захотелось поскорее отвязаться от него, но он вдруг сказал:
– Мой брат два года назад, когда тоже отдавал сына в приготовительный, прекрасно устроился.
– Как же он устроился?
– Он себе подумал так: кто лучше всех знает, как надо отвечать, чтобы сдать в приготовительный класс? Конечно, тот, кто экзаменует в приготовительный класс. Так он себе дальше подумал: почему же тот, что экзаменует в приготовительный класс, не может научить моего сына хорошо отвечать? Почему он не может его репетировать, раз все учителя имеют право давать уроки? Так он подумал, мой брат, и пошел к пану Маевскому, который экзаменует и потом весь год учит в приготовительном классе и русскому и арифметике… И он его хорошенько попросил…
– И много заплатил ваш брат за эти уроки?
– Этого я точно не знаю, но мне что-то кажется, что немного. Он имеет снисхождение, этот пан Маевский.
– А долго ваш племянник ходил к нему?
– И тоже недолго. Всего неделю ходил.
– И выдержал?
– Выдержал очень хорошо, лучше, чем такие, которые брали уроки у студентов…
– Голубчик вы мой, – сказала мать Марцинека, – а не могли бы вы, случайно, узнать у своего брата, сколько он заплатил пану Маевскому?
– Почему нет? Я могу узнать, только ответ дам, наверно, только завтра, потому что мой брат живет очень далеко, на другом конце города, за предместьем Подпоркой, а у меня там нет никакого дела…
– Я бы вам вернула расходы на извозчика, – сказала пани Борович, вынимая из сумочки рублевую бумажку и подавая ее торговцу, – если бы вы согласились сейчас же поехать и узнать подробно.
– Отчего же, я могу это для вас сделать, – сказал еврей, небрежно пряча бумажку в кошелек. – Я узнаю и скоро вернусь. Адью!
Не успела еще пани Борович остыть от жара, в который ее бросило, когда она услышала о возможности такого упрощения экзаменационного вопроса, не успела она еще сосредоточить мысли и взвесить все обстоятельства, как еврей уже снова стучался в дверь. Поручение узнать секрет от брата, живущего на другом конце города Клерикова, он выполнил так быстро, словно в Клерикове работали какие-то молниеносные средства сообщения, еще не введенные ни на одном континенте.
– Мой брат говорит, – сказал он еще в дверях, – что на всю эту штуку он истратил по три рубля в час, это выходит двадцать один рубль. А чтобы вышло повежливей, так он дал двадцать пять рублей, одной бумажкой.
– А вы, случайно, не знаете, где живет пан Маевский?
– Он живет на Московской улице, в доме Баранека, из ворот налево.
– Очень вам благодарна за вашу любезность, – сказала пани Борович. – Как знать, может, я и попрошу пана Маевского давать уроки моему сыну.
Еврей пытался снова начать разговор о хлебе и ценах, но пани Борович не пожелала дальше с ним беседовать. Он медлил, выходя из номера, и еще во дворе долго предавался каким-то глубоким соображениям.
В час дня гавронковская помещица отправилась с сыном в ресторан обедать. Кучера с лошадьми и бричкой она тотчас погнала домой. В письме она изобразила положение вещей мужу, настоятельно прося его занять у местных банкиров двадцать пять рублей. В ресторане мать и сын почти ни к чему не прикоснулись. Тщетно полусъеденный туберкулезом официант во фраке, столь ослепительном, словно он был сшит из высушенных блестков бульона, с необычайным шиком бегал взад и вперед, тщетно приносил всевозможные мисочки, блюда и тарелки с вареными, жареными и тушеными ужасами, – ему приходилось уносить их почти нетронутыми. Все, что сейчас делала и о чем думала пани Борович, было в условиях жизни бедной шляхетской семьи прямо-таки государственным переворотом. Одна уже гимназия, с необходимостью оплачивать квартиру, право учения, приобретать книги, мундирчики и т. д., требовала невероятных усилий. Теперь, когда приходилось еще платить по три рубля за урок, это становилось рискованной игрой. Пани Борович взвешивала все, подсчитывала в мыслях все шансы и бесповоротно решила: хоть в лохмотьях ходить придется, а мальчика учить надо. Впрочем, она рассчитывала на индеек, поросят, уток и т. д. и обещала себе покрыть неожиданные расходы. Во время обеда она находилась в том состоянии особого возбуждения, когда человек ясно оценивает различные вопросы и явления жизни, как наяву видит их будущее течение. Однако все это были дела ближайшего будущего. Более отдаленные границы жизненного горизонта окутывала непроглядная тьма, закрывавшая его даже от взора матери. Кто он такой, ее маленький Марцинек? Что за мужчина вырастет из этого ребенка? Каким будет его лицо? Как он будет говорить? О чем будет думать?… Она непрестанно углублялась в эти вопросы, поглядывая на его стриженую головенку.
Ресторан был почти пуст. В его маленьких залах, убранных с грязноватым шиком – nota bene: с грязноватым местечковым шиком, – сновал вышеупомянутый официант. Его нафиксатуаренные и подкрученные кверху усы, его расчесанная на прямой пробор шевелюра поразительно подходили к лицу, обтянутому мертвенной зеленоватой кожей, с краснеющим на левой щеке кирпичным пятном чахоточного румянца. Приближаясь к посетителям, этот человек вызывал на лице официальную улыбочку, которая была таким же атрибутом его профессии, как и фрак; проделывал ряд движений, преисполненных изящества, шаркал и кланялся с чрезвычайной непринужденностью. Пани Борович несколько мгновений пристально рассматривала его – как раз в эту минуту она в мечтах своих пыталась прозреть будущее кандидата в приготовительный класс, и в мыслях ее возник новый расход, самый неотложный из всех. Когда пришло время уплатить причитающиеся за два обеда семьдесят пять копеек, она положила на подносик рядом с этой суммой три бумажных рубля и пододвинула их официанту, в глубине сердца вознося молитву: «За счастливую жизнь моего Марцинека…»
Тотчас после обеда они вдвоем направились на Московскую улицу и легко отыскали квартиру господина Маевского. На их звонок дверь открыла очень красивая дама, в изысканном домашнем платье.
Узнав, что у посетительницы дело к «господину учителю», она провела ее в гостиную и любезно посоветовала подождать возвращения мужа, который должен вернуться ровно через полчаса.
Прямо как бонбоньерка была эта маленькая гостиная, уставленная изящными вещами. Посреди сверкающего паркета лежал ковер, а на нем была расставлена небольшого размера мебель, обитая светлой материей: изящный диванчик и креслица, сгруппированные вокруг столика, на котором лежали альбомы, целые вороха фотографин в красивых шкатулках и ваза, наполненная визитными карточками.
У окна помещался небольшой письменный стол, заставленный множеством занятных безделушек: там тикали часы в виде беседки, в глубине которой тихо покачивался маятник в форме колыбели с уснувшим младенцем; стояли разные чернильницы, приборы для папирос, коробочки для перьев, спичек и т. п. Повыше, на двух полочках, сверкало множество пресс-папье, бокалов, всяких вещиц из бронзы, фарфора и цветного стекла. Возле письменного стола стояло легкое креслице-качалка, рядом корзина для бумаг. На всех стенах висели так называемые китайские ширмочки, на которых были веерообразно расположены открытки, изображающие прекрасных дев с неправдоподобно большими глазами и сверх меры обнаженными бюстами, очаровательных котят, забавные картинки и виды губернского города Клерикова.
В углу гостиной, рядом с жардиньеркой, стояло пианино, тоже украшенное прелестными безделушками и фотографиями в изящных бархатных и металлических рамках.
Пани Борович села на краешек первого от дверей стула, несколько раз предупредила сына, чтобы он стоял спокойно и чего-нибудь, боже упаси, не разбил, и с бьющимся сердцем стала ожидать. Теперь, когда государственный переворот был почти совершен, ее охватили опасения – не безумен ли предпринятый ею шаг? Часы на письменном столике, казалось, шептали: «Ничего не выйдет, ничего не выйдет…»
В соседних комнатах слышались чьи-то шаги и шепот. Прислушиваясь, не учитель ли это, пани Борович машинально взглянула в угол комнаты и заметила там икону в серебряном окладе и горящую перед нею лампадку.
«Ах, да… – подумала она, – ведь это тот, что принял православие».
Сейчас этот вопрос интересовал бы ее меньше всего, если бы за ним тенью не тащилось суеверие: это, должно быть, дурной человек.
Часы с колыбелью серебряным голоском пробили два часа, а Маевского все не было.
Лишь около трех в прихожей раздался звонок, а через несколько минут дверь в гостиную открылась и показался сам господин учитель.
Это был высокий блондин со светлыми усами и бородкой и весьма уже поредевшей шевелюрой. Он еще был в синем фраке и таком же жилете с серебряными пуговицами, украшенными государственными орлами. Низкий вырез жилета открывал ослепительно белую, накрахмаленную и сверкающую, как зеркальное стекло, манишку.
Учитель раскланялся, красивым движением выправив манжетки, и когда пани Борович назвала свою фамилию, спросил по-русски:
– Чем могу служить?
Мать Марцинека не говорила на этом языке, заговорить же по-польски не решалась, боясь обидеть учителя поэтому она принялась излагать свою просьбу по-французски, с трудом подбирая давно забытые слова и обороты.
Маевский грациозно опустился в кресло, неподалеку уставился на нее своими синеватыми пенсне, даже рот слегка приоткрыл, но, по-видимому, совершенно не понимал ее.
И действительно, вскоре он спросил по-польски, с певучим русским выговором, хотя сам-то он стал русским всего два года назад, никогда в России не был и из пределов Клериковской губернии, населенной одними поляками, не считая значительной примеси евреев, ни разу не выезжал:
– Дело, следовательно, касается этого юноши… Не так ли?
– Да, господин учитель, – говорила не переводя дыхания пани Борович, – я хотела бы отдать его в приготовительный класс. Он учился в деревне, в начальной школе. Подготовлен ли он… вот об этом я и не могу судить. Поэтому я и решаюсь просить вас, господин учитель, не согласились ли бы вы подготовить его еще немного, прежде чем начнутся экзамены… Наверняка несколько уроков, данных таким педагогом, как вы, научат его большему, чем полгода учения в деревенской школе…
– Ну, что вы! – воскликнул Маевский с самодовольством человека, который руководит целым классом, правда всего лишь приготовительным, зато в гимназии, в то время как несколько лет назад он был учителем в начальной школе где-то в захолустье.
– Я глубочайшим образом убеждена, что это так… Если бы только вы, господин учитель, соблаговолили обратить на него внимание…
– Видите ли, сударыня, – прервал Маевский, – кандидатов масса… Не знаю, что он знает, принесет ли это какую-нибудь пользу…
– Господин учитель…
Маевский любезным жестом прервал пани Борович и задал Марцину по-русски несколько вопросов из области арифметики, грамматики и т. д. Выслушав его сравнительно удачные ответы, он оперся лбом на руки и несколько мгновений что-то соображал.
– Господин учитель… – с трепетом прошептала мать Марцинека.
– Да… Если вам угодно, я могу дать мальчугану несколько уроков. Сдаст ли он… это, конечно, предусмотреть невозможно…
– Плохо подготовлен?
– Не то чтобы плохо, наоборот, вообще говоря… Но вот выговор, акцент, то, чему какой-нибудь там репетитор, какой-нибудь учителишка в деревне научить не в состоянии, потому что у самого выговор хромает… Система, видите ли, требует правильного выговора, а этого… нет. Все в этих краях говорят дома по-польски, родители… стало быть, и дети не могут хорошо говорить. А система, понимаете ли, требует, так сказать… аккуратного выговора.
Кто-то слегка постучал в дверь. Преподаватель нетерпеливо шевельнулся, словно в знак того, что вопрос исчерпан.
Это мгновение было подлинной пыткой для пани Борович, ибо теперь надлежало приступить к вопросу об оплате и разрешить его решительно, дипломатично и с утонченной вежливостью.
– Буду бесконечно вам благодарна, господин учитель, – сказала она, – за подлинное благодеяние… Нельзя ли мне сразу расплатиться с вами за уроки? Вероятно, мне придется на днях уехать и потому я решаюсь вас беспокоить…
– Ах, это… Обычно я беру три рубля за час. У меня тут еще десятка полтора мальчуганов, которых я тоже готовлю. С них я беру соответственно…
– Надеюсь, у вас хватит еще времени на какие-нибудь восемь уроков. Власти так оттягивают… – сказала пани Борсвич тоном ласкового и любезного упрека. – Для нас, заплесневевших в своих деревушках, это, собственно говоря, благодеяние, так как мы можем при случае наслаждаться городской жизнью, но зато наши нивы и гумна… Пожалуйста, вот двадцать пять рубликов…
– Ах… так вам рубль сдачи, сударыня… – воскликнул учитель, торопливо бросаясь к изящному столику.
– О… не стоит беспокоиться…
– Ах, нет, нет! – восклицал учитель. – Я придерживаюсь старопольского принципа: любить друг друга как братья, считаться как евреи…
И хотя пани Борович совершенно не годилась и братья «господину учителю», она нисколько не была обижена этим принципом. Взяв рубль, она откланялась, в свою очередь получив тысячу поклонов и комплиментов от учителя, который проводил ее до входных дверей. В сенях Маевский взял мальчугана за плечо и, открыв дверь налево, показал ему большую, почти пустую комнату с огромным сосновым столом посредине.
– Приходи на уроки с сегодняшнего дня, ровно в пять часов… и приходи прямо в эту комнату… – сказал он, гладя мальчика по стриженым волосам.
IV
Лишь три раза пришлось пани Борович провожать своего сына на послеобеденные уроки к учителю, ибо уже через три дня состоялся первый экзамен по русскому языку. В гимназическом коридоре царило в этот день настоящее столпотворение. Публика так самозабвенно толкалась, стремясь подсмотреть и подслушать, что происходит в экзаменационном зале, что власти принуждены были командировать трех классных надзирателей с паном Пазуром в придачу, специально чтобы делать грубые замечания по адресу родителей и даже расталкивать их.
Экзаменационная комиссия состояла из трех человек: инспектора гимназии, господина Маевского и одного из учителей. Последний, впрочем, по-видимому, придавал всему этому делу не слишком большое значение, так как был всецело поглощен ковырянием в ухе при помощи очень тонких березовых прутиков, срезанных с веника. Целый пучок этого рода инструментов торчал из бокового кармана его фрака. Инспектор был мужчина огромного роста, с головой, поросшей целой копной рыжеватых волос. Его большие голубые глаза глядели так мрачно и зловеще, что дрожь ужаса пронизывала не только учеников, но и родителей. Ворох бумаги, лежащей перед инспектором, служил ему чем-то вроде списка экзаменующихся. То были прошения и документы кандидатов. Бумаги эти, по мере того как учитель Маевский экзаменовал мальчугана, инспектор внимательно просматривал и ставил свою заметку. Испытание продолжалось недолго: мальчик прочитывал три фразы, затем пересказывал их, декламировал какой-нибудь русский стишок, если знал что-нибудь наизусть, затем ему задавали вопрос по грамматике и заставляли произвести разбор. Этот разбор и внезапные вопросы, собственно обычные разговорные вопросы, наводили ужас на большинство маленьких полячков.
Каждую минуту кто-нибудь из «срезавшихся» выходил в коридор, где его встречало полное отчаяния, часто залитое слезами лицо матери или отца.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26