А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z


 

Александр Анучкин
Золотой запас

Никто не помнит твое имя, Когда ты не такой.
Джим Моррисон[1]
Мир пробудился от тяжелого сна, И вот наступила еще большая весна.
Егор Летов
Пролог

#1

Ночью темно, но не всегда. Сегодня – темно.
По коридору в потемках шлепает голыми пятками голый человек. Входит на кухню. Хрипло кашляет в темноте. Шарит рукой на полке – ищет что-то ощупью. Гремит стеклом. Слышно, как откручивается жестяная пробка с горлышка высокой бутылки. Человек, погруженный в абсолютную тьму, делает несколько судорожных глотков. Жидкость – виски – обжигает ему горло. Не видно, но слышно: человек морщится, отдувается, тяжело дышит. Потом затихает. Виски разливается добрым теплом по самым отдаленным участкам рано обрюзгшего тела. Человек стоит без движения минуту, прислушивается к ощущениям.
– Хорошо, бл…ь, – громким шепотом говорит человек и гладит себя по свисающему животу– Хорошо.
Немного подумав, он делает еще несколько больших глотков и опять замирает, вслушиваясь. Светлее не становится.
Человек закручивает пробку и осторожно ставит бутылку на место. Шарит рукой по столу. Находит сигареты.
Вспышка кремня дешевой зажигалки подобна рождению сверхновой звезды. Она болезненно ослепительна. На какую-то долю секунды можно разглядеть лицо человека. Не запоминается. Правильные черты, двухдневная щетина, объемная лысина, подслеповатые, бесцветные кротовьи глаза. Фары проезжающего по ночной улице одинокого автомобиля на мгновение освещают его силуэт. Не культурист, конечно, но довольно силен – руки бугрятся мышцами. На правом предплечье – странная татуировка. Огромное дерево с толстым стволом и раскидистой кроной, на одной из веток – висельник. Деталей не разглядеть.
Машина крадется по ночной улице дальше, и отблеск далеких фар медленно скользит по телу, переползая на живот. От паха и почти до левого соска тянется толстый, давно побелевший шрам.
Можно сказать, что человеку лет тридцать. А можно и не говорить.
По большому счету, это все равно не имеет никакого значения.
В темноте почти ничто не имеет значения.
Человек быстро курит, сжигая сигарету в пять затяжек. Открывает форточку, швыряет окурок в окно.
Тихонько матерясь, он шлепает голыми пятками обратно. С разбегу прыгает в несвежую кровать.
– Хорошо, бл…ь, – повторяет человек свое унылое, но емкое заклинание.
Он засыпает за считаные секунды.
Ему снится бред.
Пожары
Люди бегают
Собаки лают
Моторы работают
Цветные пятна расплываются
А потом еще часть сна. Издает противный зубоврачебный звук маленькая машинка – механический жучок – в руках у лысого мужика с проколотыми ушами, щеками, носом: с проколотым всем. На болезненно бледной коже, среди тонких, нелепо торчащих черных волосков едва заметный под свежими, ярко-алыми капельками крови, выступает рисунок. Сначала очень трудно понять, что это: линия стремится вверх, к небу, причудливо изгибается, снова становится прямой. В горле какой-то чужой, чужеродный ком, страшно и хочется плакать. Шею сдавливает невидимая веревка. Лысый мужик осторожно промакивает кожу салфеткой; алые капли выступают с новой силой, он качает головой. Маленький стальной комар с блестящим хоботком в его руках возмущенно взвизгивает, погружаясь в плоть. Вот вторая линия. Вот дальше. Опять салфетка. Лысый мужик объявляет перекур, достает из мятой пачки сигарету, пытается пальцами придать ей хоть какую-то форму, громко стучит колесиком Zippo, затягивается шумно, во все легкие. Выдыхает струю дыма вперед, перед собой, пытаясь достать до потолка и даже выше. Человек с кровоточащим плечом шевелит ноздрями, ловя табачные струи. Он пытается скосить глаза, чтобы увидеть, но ничего не выходит. Он откидывает голову на подлокотник кресла, так похожего на гинекологическое. Закрывает глаза и видит сон про сон. И ему все время снится его собственная жизнь – то прошедшая, то – не успевшая начаться.
А потом ему ничего не снится.

Часть первая
Плохое начало

#2
Москва, около офиса компании «Ювелирная империя»
20 июня 2008 года, 13.45

Начальник МУРа генерал Ухов в третий раз обходил по кругу расстрелянный трамвай. За два десятилетия службы в розыске он видел такое впервые. Обычный – желто-красный, противно дребезжавший при жизни, а теперь – совершенно мертвый трамвай – был прошит очередями из «Калашникова», как сито. Вагон бьш переполнен, но пострадал лишь один человек – ранение в ногу по касательной получил студент, стоявший на нижней подножке передней двери. Остальных даже стеклами не посекло. Все пули ровно легли на уровне восьмидесяти сантиметров от земли, там, где еще не начинается салон, там, где ходовая и электродвигатель.
Закончив визуальный осмотр, генерал подошел к группе экспертов и оперативников. Они уже все сделали и теперь терпеливо стояли в стороне, ожидая вполне предсказуемой вспышки генеральского гнева. Обстрел трамвая из автомата в центре Москвы – вполне достаточный повод для жесткого разноса.
Но, похоже, начальник МУРа бьш настолько огорошен и даже подавлен увиденным, что кричать не собирался. Он остановился в метре от оперативников и вопросительно уставился куда-то в пространство.
Дежурный сыщик убойного отдела, прокашлявшись, приступил к докладу.
Картина была предельно ясной: около 12.47 рейсовый трамвай проходил мимо офиса компании «Ювелирная империя». На противоположной от офиса обочине, как раз напротив главного входа, был припаркован старенький корейский внедорожник. В его салоне, прямо за задней дверью, было смонтировано нехитрое устройство: намертво закрепленный на сошках автомат Калашникова, снабженный видеокамерой и рычагом, который приводился в движение с помощью радиоуправляемого механизма. Невидимый стрелок, который мог находиться метрах в пятистах от места, нажимал на кнопку, рычаг давил на спусковой крючок, «калаш» начинал стрелять. Целый рожок. Все.
Преступника с пультом не нашли, даже предполагаемого места лежки определить не удалось. Ему не требовалась прямая видимость – сигнал с камеры по радиоканалу он мог принимать, находясь где угодно. «Скорее всего, – подвел итог оперативник, – мишенью был кто-то из работников „Империи", но что-то сработало не так, либо трамвай, появившись не вовремя, спутал все планы, а – заодно – спас чью-то жизнь. Может быть – несколько жизней».
Сыщик закончил доклад и замолчал, разглядывая пыль на острых носах лаковых ботинок генерала.
– Фильмов насмотрелись, – подал голос полковник Фрумич, зам по розыску ОВД «Басманный». – Я такую штуку в кино видел, с Брюсом Уиллисом.
На замечание полковника никто не отреагировал. В компании оперативников, похоже, больше не было киноманов, хотя этот эпизод, наверное, помнили все – только в кино киллер покушался на жену президента и использовал крупнокалиберный пулемет. И трамваи там не ходили. Вот и вся разница.
– В «Империю» уже ходили? – спросил генерал.
– Так точно. Там сейчас группа. Ведут опрос.
– Хорошо. Через пять часов с первыми результатами у меня. – Генерал немного помялся, словно собираясь сказать что-то еще, но потом передумал, махнул рукой и быстро засеменил в сторону своего автомобиля. Он уже примерно представлял – что и в какой форме ему скажет начальник ГУВД. О том, что скажут, подумают и сделают на Житной площади, – даже думать не хотелось. В Москве в последние месяцы творилось черт знает что. Разбои со стрельбой на людных улицах средь бела дня, несколько совершенно глухих заказных убийств, избиение скандального журналиста, прошедшего в Думу во время последних выборов. Газеты с удовольствием смаковали подробности, писали про Ухова гадости – впрочем, гадости объективные – и прочили ему скорую и бесславную отставку. Генерал отставки не боялся, но всегда думал, что уйдет по собственному желанию или по выслуге – непобежденным, с гордо поднятой головой. Роль неудачника, отдавшего город на откуп бандитам, его категорически не устраивала.
Генерал всегда был очень внимателен к отзывам, каждый день, не доверяя референтам, прочитывал все криминальные полосы выходивших в столице газет. Писали разное. Последняя статья, появившаяся как раз сегодня утром, повествовала о чем-то нереальном, а потому – пугающе возможном. Якобы где-то в центре города при невыясненных обстоятельствах, пропал целый конвой грузовиков, который сопровождали работники ФСО. Дескать, некие грузовики с каким-то особенным – литерным – грузом въехали в город, а потом растворились в воздухе, и сейчас федералы, стараясь не поднимать шума, роют землю, но паникой пахнет за версту.
С одной стороны – пусть у «фасолыциков» голова болит, какое дело МУРу до охраны первых лиц? С другой – город все же – его, Ухова, территория. При всей бредовости описанной ситуации, рассказ журналиста изобиловал такими подробностями, что впору было задуматься: или он болен и немедленно нуждается в медицинской помощи, или – знает настолько много лишнего, что за него как-то даже и страшно становится. Обычно люди, которые знают такое, живут хоть и ярко, но крайне недолго.
Был, конечно, и еще один вариант – провокация накануне президентских выборов, но так глубоко генерал копать не мог, не умел, да и причин не видел.

#3
Московская область, Пушкинский район
6 мая 2008 года, 9.40

Раньше Серега служил в милиции. Он раз пять ездил в Чечню, в самое пекло, и вернулся живым, правда – обещанных боевых так и не получил. Серега очень рассчитывал на эти деньги, а еще больше на них рассчитывала Серегина жена. За пять командировок, по два месяца каждая, он мог заработать на нормальную двухкомнатную в родном Волгограде. Но заслуженные тысячи где-то потерялись в бумагах – по пути из федерального центра в бухгалтерию его УВД. Или – эта версия казалась Сереге более верной – кто-то приделал деньгам ноги. В результате жена от него ушла, и он остался жить в коммуналке – в двадцатиметровой комнате с полупарализованной мамой. Мама все время что-то требовала, а Серега ничем не мог ей помочь – сутки через трое выходил на службу, а в остальное время пропадал на рыбалке. Он числился сапером в местном ОМОНе и страшно скучал. Работы никакой не было, и Сереге казалось, что он теряет квалификацию. Когда удавалось выехать на какое-нибудь самое пустячное разминирование – пусть хоть граната какая или снаряд ржавый времен войны – сердце у Сереги в груди заходилось в восторге. Он становился тихим, серьезным, у него всегда были твердые и сухие руки, и он никогда – никогда – не ошибался. Он знал про бомбы и взрывы все – мог собрать адскую машину, что называется, из говна и пыли. Знал, например, как взорвать мешок с мукой или как сделать гремучую смесь из стирального порошка и еще пары таких же невинных ингредиентов.
После того как в кино прошел фильм «Брат», Серегу стали называть Фашистом – он был удивительно похож на одного из героев картины и даже его дурацкую присказку – «эхо войны» – использовал постоянно, с такой же интонацией. Сереге прозвище категорически не нравилось. Ему не хотелось быть фашистом – на войне, обороняя Сталинград, погиб дед, а бабку и вовсе не нашли. От завода, на котором она работала, осталась одна огромная яма. Но друзья не унимались. Пару раз Сереге даже приходилось пускать в ход кулаки. В результате, как-то сам собой, был найден компромиссный вариант, и омоновца переименовали из Фашиста в Немца. Немец – это нормально. Солидно и совсем даже не обидно.
Немец уволился из ОМОНа, когда понял, что это тупиковый путь развития – ни денег, ни славы, а в Чечне Рамзан Кадыров и полный телевизионный покой, на смену бэтээрам пришел мирный трактор. Он почти год болтался по городу без дела, перебиваясь случайными заработками, потом уехал в Москву, где судьба неожиданно преподнесла ему подарок – новую жизнь. Что называется, на серебряном подносе преподнесла. Теперь Немец жил в неплохой, хоть и тесной квартире и даже приобрел по случаю двухлетнюю «шестерку» «ауди». Жизнь налаживалась, и Немец даже начал думать – не попытать ли в очередной раз счастья в семейной жизни.
Именно об этом он и размышлял, пробираясь, нагнув голову, по подвалу новенького элитного жилого комплекса в Подмосковье. Он уже был тут дважды – с разведкой, и теперь мог идти с закрытыми глазами. В самом дальнем углу в пыли лежали два продолговатых баллона: облупившаяся синяя краска и помятые бока. Их забыли здесь сварщики, а Немец нашел. Это избавляло его от головной боли – все произойдет само собой, не надо даже ничего придумывать.
Немец перетащил баллоны на несколько метров под несущую конструкцию, развернув один из них вентилем к стене. На торчащий из стены крюк он подвесил пятилитровую канистру с машинным маслом. Чуть приоткрыв краник, прислушался к тихому шипению газа. Несколько раз шмыгнул носом, удовлетворенно хмыкнул. Достав из кармана перочинный ножик, проковырял в днище канистры небольшую дырочку. Тягучая жирная капля медленно и даже как-то нехотя сформировалась под отверстием, о чем-то своем подумала и рухнула вниз – четко на вентиль. Немец еще раз хмыкнул. Отряхнув руки, он быстро пошел – почти побежал – к выходу. Если он все рассчитал правильно (а он всегда рассчитывал все только правильно), то получалось, что на эвакуацию у него где-то около семи минут. В тот момент, когда на вентиль накапает достаточно масла, произойдет объемный взрыв. Второй баллон сдетонирует. Этой мощности хватит, чтобы сровнять аккуратненький жилой дом с землей. Выйдя на поверхность, он легкой трусцой побежал в сторону леса. Остановившись на опушке, последний раз посмотрел на обреченное здание: «Хорошо здесь жить, наверное, – подумал он. А потом добавил: – Было». И побежал дальше.

#4
Москва, Останкино – МКАД
6 мая 2008 года, 10.45

Во снах приходят звери и птицы. Приходят, смотрят и чего-то ждут. На вопросы не отвечают. Странные существа. Иногда по утрам кажется, что вся эта живность умнеет ночь от ночи. В глазах все больше смысла. Вот-вот заговорят. Чем сильнее это ощущение, тем страшнее. Понятно, что в тот момент, когда они осмысленно откроют свои рты, пасти, клювы и жала, случится что-то в высшей степени неприятное и страшное. И пора будет уходить. Молчите, звери. Заклинаю вас, молчите.
Нервно дернувшись, молодой человек открыл глаза и потер затекшую шею: опять, в который раз, уснул, положив голову на стол. Рядом тихо шуршал процессором монтажный компьютер. Значит, режиссер, как обычно, решил не дожидаться пробуждения великого таланта и тихонько отвалил домой. Так оно, собственно говоря, всегда бывает.
Молодой человек встал с кресла, потянулся, расправляя ноющие мышцы, пару раз хрустнул костяшками, подергал головой из стороны в сторону – как боксер перед поединком на ринге. Вроде – жить можно.
Снова плюхнувшись в кресло, он оттолкнулся от пола ногами и откатился в другой угол комнаты. Затормозил пятками перед шатким столом с допотопной монтажной парой и слепым монитором. Резким ударом забил в Betacam кассету. Крутанул джог. Надо бы, надо бы уже выбрать дубль, но мозг категорически отказывается включаться. Все. Из розетки выдернули, спать пора. Он лениво потянулся еще раз и почесал предплечье – в том месте, где виднелась часть странной татуировки – толстый ствол какого-то дерева и ноги человека, висящие в воздухе, над землей. Еще раз оттолкнувшись пятками от пола, он проехал на кресле метра три, пружинисто вскочил и открыт дверь.
Он вышел в пустой, круглые сутки освещаемый холодным светом редких ламп останкинский коридор без окон и, прыгая то на левой, то на правой ноге, двинулся в сторону туалета. Прыжки отдавались неприятным грохотом, но никому помешать в этот час он не мог.
Вот скрипит грязная белая дверь, рука привычно нашаривает где-то на уровне пояса черный рычажок выключателя. Болезненно вспыхивает свет.
Молодой человек открывает холодный кран с отломанной пластмассовой звездочкой и долго плещет себе на лицо воду, набирая ее в ладони, сложенные лодочкой. Вода пахнет старыми трубами и хлоркой.
Он поднимает голову и смотрит на свое отражение в зеркале: глаза еще не проснулись и не приобрели привычный голубовато-стальной оттенок, они пока вообще лишены цвета; волосы на лбу слиплись, падают неряшливыми мокрыми прядями, по небритым щекам стекает вода. Молодой человек трясет головой, как мокрая собака, и быстро выбегает из туалета. Он больше не прыгает.
Надо еще раз, на относительно чистую голову, посмотреть все, что смонтировано за ночь, сохранить готовый проект на новой секвенции, оставить монтажеру записку – к его приходу вечером фильм надо доклеить. Работы, на самом деле, осталось совсем немного, и почти вся – техническая.
1 2 3 4