А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z


 

Евгений Лукин
С нами бот

Фикшн?

С нами бот

Изо рта, сказавшего всё, кроме «Боже мой», вырывается с шумом абракадабра.
Иосиф Бродский
Глава первая

На часах ещё полвторого, а я уже уволен. С чем себя и поздравляю. Не могу сказать, чтобы такой поворот событий явился полной неожиданностью, напротив, он был вполне предсказуем, но меня, как Россию, вечно всё застаёт врасплох. Даже то, к чему давно готовился.
Согласен, я не подарок. Но и новая начальница – тоже. Редкая, между нами, особь. Сто слов, навитых в черепе на ролик, причём как попало. Её изречения я затверживал наизусть с первого дня.
– Гляжу – и не верю своим словам, – говорила она.
– Для большей голословности приведу пример, – говорила она.
– Я сама слышала воочию, – говорила она.
Или, допустим, такой перл:
– Разве у нас запрещено думать, что говоришь?
Самое замечательное, весь коллектив, за исключением меня, прекрасно её понимал. Но сегодня утром на планёрке она, пожалуй, себя превзошла:
– А что скажут методисты? Вот вы, Сиротин, извиняюсь за фамилию.
Я даже несколько обомлел. Фамилия-то моя чем ей не угодила?
Так прямо и спросил. И что выяснилось! Оказывается, наша дурёха всего-навсего забыла моё имя-отчество.
Поняли теперь, кто нами руководит? И эти уроды требуют, чтобы мы в точности исполняли тот бред, который они произносят!
Короче, слово за слово – и пришлось уйти по собственному желанию.
Ручаюсь, никого ещё у нас не увольняли столь радостно и расторопно. До обеда управились. Должно быть, я не только начальницу – я и всех остальных достал. Со мной, видите ли, невозможно говорить по-человечески. Да почём им знать, как говорят по-человечески? Человеческая речь, насколько я слышал, помимо всего прочего должна ещё и мысли выражать.
А откуда у них мысли, если их устами глаголет социум? Что услышали, то и повторяют. Придатки общества. Нет, правда, побеседуешь с таким – и возникает чувство, будто имел дело не с личностью, а с частью чего-то большего.
Реальность изменилась. Так бывает всегда сразу после увольнения. Во всяком случае, со мной. Скверик, например. Вчера ещё приветливо шевелил листвой, играл солнечными бликами – и вдруг отодвинулся, чуждый стал, вроде бы даже незнакомый.
Давненько меня не увольняли. Целых два года. Рекорд.
Однако наплечная сумка моя тяжела. Разумеется, не деньгами, полученными при расчёте. В сумке угнездился словарь иностранных слов одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года издания, взятый мною на память со стеллажа в редакционно-издательском отделе.
Совершив это прощальное, можно даже сказать, ритуальное хищение, я полагаю, что мы квиты.
С паршивой овцы хоть шерсти клок.
Кстати, знаете ли вы, что означает слово «клок» согласно украденному мною словарю?
Клок, да будет вам известно, это английский вес шерсти, равный восьми целым и четырём десятым русского фунта.
Неплохо для паршивой овцы, правда?
Я люблю эту усыпальницу вымерших слов. Я один имею право владеть ею. Я млел над ней два года и намереваюсь млеть дальше.
Каллобиотика – уменье жить хорошо.
Корригиункула – небольшой колокол, звоном которого возвещают час самобичевания.
Мефистика – искусство напиваться пьяным.
А какую испытываешь оторопь, набредя на вроде бы знакомое слово!
Баннер – знамя феодалов, к которому должны собираться вассалы.
Пилотаж – вколачивание свай.
Плагиатор – торговец неграми.
После этого поднимаешь глаза на долбаный наш мир и думаешь: а ведь тоже вымрет вместе со всеми своими консенсусами и креативами.
Туда ему и дорога.
В скверике я опустился на лавочку и долго сидел, прислушиваясь к побулькиванию духовной своей перистальтики.
Недоумение помаленьку перерождалось в любопытство: ну и что ж ты теперь, гадёнок, предпримешь? Куда подашься? Хорошо ещё, что ты и раньше ни черта не умел. Иначе бы навыки твои неминуемо устарели.
Два года трудовых усилий! Одних методичек этими вот самыми руками сколько роздал…
Ладно. Как говорится, на свободу с чистой совестью. А свобода, не будем забывать, это право окружающих делать с тобой все, что им заблагорассудится.
Плохо.
Из глубины аллеи в моём направлении двигалось нечто юное, предположительно мужского пола, и чем ближе оно подходило, тем больше отвлекало от раздумий. Наконец отвлекло совсем. Ничего подобного раньше мне видеть не доводилось. Из розовых глаз юнца (клянусь, розовых!) выбегали два тонюсеньких серебристых проводка. Другая пара проводков произрастала из ноздрей, третья – из ушей. Все три пары собирались воедино чуть ниже подбородка и ниспадали до уровня талии, где и скрывались в укреплённом на поясе брезентовом чехле. Присмотревшись, я заметил ещё и одинокий седьмой проводок, чётко выделяющийся на фоне чёрных брюк. Этот был вызывающе заправлен в гульфик.
Глаза-то почему розовые? Контактные линзы? Тогда зачем проводки? И на кой дьявол нижний из них убегает в ширинку?
Нет, ребята, если это реальность, то я – фантом.
Проходя мимо скамьи, розовоглазое чудо повернуло голову в мою сторону и приостановилось.
– Вы потеряли работу! – радостно объявило оно.
Ни хрена себе!
– Я ошибся? – Чудо моргнуло.
И как это ему проводки не мешают?
– Нет, – сказал я. – Не ошиблись. Я действительно сегодня потерял работу. Вы хотите мне что-то предложить?
– Да! – радостно выпалил он, извлекая из матерчатой торбы какие-то прокламации.
Всего-то навсего. Обычно уличные приставалы переодеваются завлекательности ради медведями, чебурашками, а этот, стало быть, вот так…
Всучил – и двинулся дальше.
Я проводил розовоглазого ловца душ человеческих кислым взглядом и перед тем, как отправить листовки в стоящую рядом урну, бегло их просмотрел. Приглашения на службу. Акулам капитализма позарез требовалась грубая тягловая сила, пара офисных хомячков и заместитель заведующего отделом геликософии. Этого, правда, соглашались принять только на конкурсной основе.
Геликософия?
Хм…
Звучит нисколько не хуже, чем мефистика.
Словцо мне так понравилось, что последнюю бумажку я пощадил. Остальные отправил по назначению. Потом вспомнил о мародёрской добыче, таящейся в моей сумке, и достал словарь. Представьте, геликософия в нём нашлась. Прочтя объяснение, сначала не поверил, потом хихикнул.
Геликософия, чтоб вы знали, это умение проводить на бумаге улиткообразные кривые. Так, во всяком случае, считалось в одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году.

Глава вторая

Моя тёща Эдит Назаровна очень боится предстоящего ледникового периода. Как, впрочем, и глобального потепления. Ещё её сильно достаёт политика Соединённых Штатов Америки. Вы не поверите, но проклятые янки нарочно разрушают собственную экономику только затем, чтобы досадить нам, русским, уронив свой поганый доллар. И, что самое потрясающее, помимо сериалов Эдит Назаровна ежедневно смотрит молодёжные реалити-шоу.
Тёща по разуму.
Раньше я полагал, что она обыкновенный уникум. Теперь я так не полагаю. Как выяснилось, пенсионеры чуть ли не поголовно мрут по этим самым реалити, когда несколько юных балбесов помещаются в замкнутое пространство, изолируются от внешнего мира – и пошло-поехало. Однажды я сел рядом с тёщей и в течение пятнадцати минут не отрывался от телевизора, честно пытаясь понять, чем она так очарована.
И, знаете, понял. Молодёжь на экране вела себя подобно старикашкам в доме престарелых: они качали права, учиняли склоки, ссорились, мирились, перемывали друг другу косточки. Родство душ. Перекличка поколений.
Похоже, нынешние детишки – с пелёнок пенсионеры.
– Что это ты так рано? – басовито осведомилась Эдит Назаровна, выйдя в прихожую на звук ключа в замке.
– Уволили, – довольно-таки равнодушно отозвался я.
Фыркнула и ушла к себе. Должно быть, сочла мой ответ за очередную дурацкую шутку. А чего ещё прикажете ждать от этакого зятя?
Внешность у тёщи замечательная. Монументальный рост, гвардейская выправка (остеохондроз), седой генеральский ёжик, строгие чуть выпуклые глаза.
И всё же в отличие от меня Эдит Назаровна – неотъемлемая часть нынешнего мира. Она даже знает, почему Антон Штопаный развёлся с Полиной Рванге.
Двойная полочка в спальне – вот и всё, что осталось от некогда уникальной домашней библиотеки. Когда супруга моя закручивала свой первый бизнес (Боже, как давно это было!), собрания сочинений и редчайшие издания стали частью уставного капитала, после чего исчезли из дома вместе со стеллажами.
Плата за опыт. Вторая основанная супругой фирма существует по сей день и вроде бы прогорать не собирается.
А вот чего я особенно терпеть не могу, так это глубокие полки. Книги должны стоять в один ряд: протянул руку – и взял. Однако в данном случае глубина – мой союзник. В один захап я изъял выстроившихся напоказ трёх Шванвичей, за которыми обнаружился, правильно, сплошной Мондье. На его место я втиснул сегодняшнюю добычу, и вновь забил дыру Шванвичем. А самого Мондье распихал поверху. Корешками вперёд.
Иначе не избежать упрёков в том, что наружу торчит какое-то старьё.
Нет, ничего плохого ни о Мондье, ни о Шванвиче я сказать не могу, поскольку не читал, а если и прочту, то не скоро. Вообще плохо переношу модную литературу. Бывало, все вокруг визжат от восторга, кипятком брызгают. Прочти, умоляют, прочти! Не буду. Вот спадёт шум – тогда прочту. В более спокойной обстановке.
Спадает шум. Читаю. Вникаю. Прихожу к визжавшим и брызгавшим, предъявляю книжку, спрашиваю: «Ну и чем вы тут восторгались?» А они смотрят на меня непонимающе, даже оскорблённо: «Разве мы восторгались? Это ты нас с кем-то путаешь».
Какого лешего вникал, спрашивается?
Нет, не туда я пристроил словарь. Найдут и выкинут. Уж больно вид у него непрезентабельный. Корешок кто-то залепил тряпочкой накануне Кронштадтского мятежа, нижний край подмочен и подсушен, предположительно, в конце Второй мировой, местами имеются потёртости и замшелости.
Поразмыслив, решил: пусть живёт в сумке.
Защёлкнув замок, поднял глаза и обнаружил в дверном проёме тёщу с застывшим лицом. Что ещё стряслось? Секунды две мы молча смотрели друг на друга. Наконец губы её шевельнулись.
– Шашлыки есть нельзя, – глухо известила она.
У меня сразу отлегло от сердца.
– Не буду, – заверил я.
Крайне легкомысленный ответ. Выпуклые водянистые глаза Эдит Назаровны стали беспощадны. Ещё немного – и с волевых генеральских уст сорвётся сухое: «Расстрелять». Не сорвалось.
– Капли жира падают на угли, – проговорила она, глядя на меня так, словно я был в этом виноват. – И дым получается канцерогенный.
– Эдит Назаровна! – жалобно взвыл я. – Да мы бы тогда ещё в неолите от рака вымерли!
Ну и зачем ты взвыл, правдолюбец? Не знал, что последует?
– То есть? – вскинулась она.
– Первобытные охотники – они ж поголовно мясом питались. Испечённым на угольях!
– Да может тогда рака ещё не было!
– Потом изобрели?
– А что же, – зловеще сказала она. – Может, и изобрели. Откуда мы знаем?
Опомниться бы, кивнуть, согласиться…
– А Святослав Храбрый? – вместо этого запальчиво спросил я. – Он в походах одну конину на костре пёк! Припасов не брал…
– А от чего умер?
– Голову отрезали.
– Вот, – сказала она. – А иначе бы от рака.
Я не нашёлся, что ответить.
– По телевизору передали! – с победным видом выложила тёща главный козырь. – Что ж они там, врать будут?
– Эдит Назаровна! Да их поувольняют к лешему, если они хоть раз правду скажут!
– Но ведь надо же чему-то верить!
– Я верю.
– Чему?!
– Верю, что вот сейчас разговариваю с вами о шашлыках…
Она задохнулась.
– Эдит Назаровна, – попробовал я смягчить свою бестактность. – Не расстраивайтесь вы… Я вон и в Бога не верю, но это же не означает, что Его нет.
Негодующе повернулась и ушла к себе.
Да. Не умею я разговаривать с людьми. А ведь придётся.
Вскоре обнаружилось, что в сотике сдох аккумулятор. Поставил на подзарядку, включил – и началось! Первой на меня выпала начальница.
– Я единственное вам хочу сказать одно… – заскрипела она.
Что-то я там, оказывается, забыл подписать.
Ладно, подпишу. При случае.
О прихваченном мною словаре упомянуто не было. Да и кому он нужен, кроме меня?
Потом прорвалась моя железная бизнес-леди. Проще говоря, супруга. Не знаю, кто стукнул, но она уже всё знала.
– Ты где сейчас?
– Дома.
– Никуда не уходи. Скоро буду.
Голос – каменный. Это чтобы ненароком радости не выдать. Шутка ли – два года ждать, когда бездельник муж опять окажется безработным! Дождалась. Пенелопа. Ох, чует моё сердце, прибудет – возьмёт в оборот…
Прибыла Ева Артамоновна и впрямь очень скоро. Она у меня дама стремительная. Ростом, слава богу, поменьше, чем Эдит Назаровна, но выправка та же. Брючный костюм, широкоплечий пиджак. Глава фирмы. Строгость взгляда слегка смягчена очками-светофильтрами. Из правой дужки под лацкан убегает тонюсенький серебристый проводок, увидев который, я сразу припомнил розовоглазого юнца.
– Маме сказал? – с порога спросила она.
– Сказал.
– Зачем?!
А действительно, зачем? Будет теперь неделю ходить с поджатыми губами.
– Да она всё равно не поверила. Решила: шутка.
– Шуточки…
Не стучась, вошла к тёще. Интересно, нажалуется на меня Эдит Назаровна или не нажалуется? За дверью взвились голоса. Прислушался.
– Какой астероид, мама? Какой астероид? Тебе сколько лет?
– Так я же не за себя, я за вас с Лёней волнуюсь…
Понятно. Не иначе, передали, что Земля с астероидом столкнётся.
– Динозавры-то вот… вымерли…
– О Господи! Ещё и динозавры!..
От Эдит Назаровны Ева вышла порозовевшая, похорошевшая. Это у неё наследственное: как с кем повздорит, становится привлекательнее.
– Дитё малое! – бросила она в сердцах. – Пошли на кухню!
В будние дни курить позволялось только там.
Сели. Единым взглядом Ева повелела спрятать пачку «Примы», которую я было поволок из кармана, и толкнула мне через стол свои дамские. Затянулась, выдохнула, снайперски посмотрела на меня сквозь дым.
– Знаешь, я даже рада, что так вышло, – призналась она.
Очки с проводком лежали рядом с пепельницей. Другой конец проводка соеденялся с плоской металлической коробочкой, отдалённо похожей на обыкновенный цифровичок.
– Они у тебя что, от батарейки?
– Что? А, это…
– Ну да, очки.
– Это не очки, – сказала она. – Это идентификатор.
– Что-что?
– Распознавалка, – с недовольным видом пояснила Ева. – Приходит клиент, а ты не помнишь, как его зовут.
– И?..
– А все их лица тут, в памяти… – Она цокнула ноготком по коробочке. – Даёшь команду. В левом окошке зажигается рамка. Берёшь в неё клиента. А в правом выскакивают фамилия-имя-отчество… и так далее…
Ай, какая вещица!
– Посмотреть можно?
– Да вы что, сговорились все сегодня? – взорвалась она. – Той динозавры, этому… Короче, я принимаю тебя на работу.
– В отдел геликософии?
Ева поперхнулась дымом. Прокашлявшись, уставилась с подозрением.
– Издеваешься?
– Н-нет…
Фыркнула, задавила окурок в пепельнице. Так давят конкурентов.
– Я ещё не настолько крутая… – пробормотала она.
– Так что это – геликософия?
– Последний писк. Планирование развития по спирали.
– Развития чего?
– Н-ну… предприятия, разумеется… отрасли…
Я криво усмехнулся.
– Гони марксизм в дверь – а он в окно?
– При чём тут марксизм?
– Развитие по спирали. Придумано Гегелем, украдено Марксом.
– С тобой невозможно разговаривать! – бросила Ева. – Короче, пойдёшь ты у меня, Лёнечка, в отдел работы с партнёрами.
– Рассыльным?
– Начальником! – проскрежетала она. – А там посмотрим.
Нет, она точно ненормальная! Ну какой, скажите на милость, из меня начальник?

Глава третья

Вечером потащила в гости, настрого предупредив, чтобы вёл себя прилично и воздерживался от обычных своих выходок. Под обычными выходками, видимо, подразумевалась моя естественная реакция на происки ликующего идиотизма. Я обещал быть паинькой.
Понятия не имею, зачем это ей понадобилось. Может, хотела ввести меня в тутошний бомонд, а может, у них теперь просто принято прихватывать на вечеринки мужей и жён. Этакая буржуазная добропорядочность. Но скорее всего боялась оставить без присмотра. За этими безработными, сами знаете, глаз да глаз нужен. Люмпены, что с них спросишь?
За столом я сидел чинный, чопорный, глядел исключительно в тарелку. Ну и в рюмку, понятно. От суждений воздерживался, какую бы дурь вокруг ни плели.
1 2 3 4 5