А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Хотите верьте, хотите нет, но оно не имело никакого отношения ни к бандитам-ямайцам, ни к стукачам. Легавые ошиблись, если, конечно, они не ввели газеты в заблуждение нарочно. Рамон рассказал мне, что похищение сердца – самый обычный бизнес, связанный с неким поверьем. Вырезанное сердце сжигают, а соломой (которая, по идее, должна идти на растопку) набивают грудь жертвы. Покуда зола от сожженного сердца остается в твоем очаге или в камине, дому не грозят никакие опасности. Кроме того, чем крупнее и сильнее была жертва, тем большее зло способен отвратить ее «донорский орган». В общем, колдовство чистой воды, но Рамон в него верил, как верит большинство доминиканцев. Я думаю, это из-за того, что у себя в стране им приходится жить бок о бок с гаитянами. С другой стороны, я не мог не задаться вопросом: много ли нынешних ньюйоркцев имеют дома очаг или камин? Думаю, таких совсем мало.
Но на тот момент я еще не был знаком с Районом, поэтому меньше чем через пять минут загадочное убийство совершенно вылетело у меня из головы. Вдобавок я слишком разозлился на Дэнни, которому почти удалось подавить меня своим интеллектом, чтобы мне задумываться о смерти очередного совершенно неизвестного мне черномазого, добавившего еще одну строку в обширнейший перечень насилий, захлестнувших в этом году Верхний Манхэттен.
То ли для того, чтобы прогнать ходьбой желание закурить, то ли в силу еще каких-то причин, я решил спуститься к реке. Крюк небольшой, к тому же я надеялся, что новых раздражителей там не окажется. Избранный мною маршрут был, однако, не самым подходящим для прогулок. Мастерские, занимающиеся главным образом разборкой на запасные части угнанных автомобилей, и крошечные винные лавки перемежаются здесь пустырями. С левой стороны улицы стоит новое здание «Коттон-клуба» , которое выглядит бледной копией оригинала. Здесь же проходит Вестсайдский хайвей, стальные фермы которого образуют череду постепенно понижающихся арок. Небоскреб «Коламбия», автомобильные парковки, еще одна подозрительная автомастерская, несколько рыбаков на набережной – вот и весь пейзаж.
Кстати, каждый раз, когда я вижу, что кто-то ловит рыбу в Гудзоне, мне становится не по себе. Ведь эти люди рыбачат не из спортивного интереса – все, что поймают, они едят сами или продают. Я сам видел на рынке мелкую рыбу с чешуей черного или ядовито-зеленого цвета; изредка попадаются и более крупные экземпляры, которые в какой-нибудь другой жизни вполне могли называться форелью.
– Доброе утро, – поздоровался я с рыбаками. В ответ раздалось невнятное ворчание. Не желая мешать, я прошел вдоль берега еще с полквартала и сел на старые автомобильные покрышки. На лбу у меня выступила испарина, и я решил, что это, несомненно, что-то вроде гипоглекимической реакции на поглощенный за завтраком сахар. Когда-нибудь этот сахар меня убьет, точно.
По Гудзону медленно двигалась огромная мусорная баржа, поднимавшаяся к причалу на 135-й улице. Еще выше по реке входила под мост Вашингтона яхта с убранными парусами и включенным дизелем. Я пересел на парапет и некоторое время смотрел на воду, думая исключительно о куреве. В конце концов я решил пойти домой. Принять душ, отключить телефон и завалиться в постель – таков был мой план. Будильник я поставлю на двенадцать, чтобы не слишком нарушать свой суточный цикл. Может быть, потом я позвоню Рэчел.
Я посмотрел на часы. Было без малого семь. Как ни странно, я не чувствовал особой усталости, хотя должен был бы валиться с ног.
Парк Риверсайд был почти пуст, если не считать нескольких горожан, прогуливавших своих собак, редких бегунов, горстки бездомных и женской волейбольной команды Колумбийского университета, глядя на которую я сразу развеселился. Поднявшись по длинной лестнице (наверху мне пришлось ненадолго остановиться, чтобы перевести дух), я прошел мимо величественной руины Мавзолея Гранта, а потом спустился по 122-й улице, свернул у музыкальной школы и оказался практически в двух шагах от своего дома. Поднявшись на свой этаж, я некоторое время рылся в кармане, пытаясь отцепить квартирные ключи от револьвера (в последнее время это превратилось у меня почти в ритуал), и наконец вошел.
В квартире я приготовил себе еще чашку кофе, принял душ, по ошибке еще раз побрился, вычистил зубы, врубил вентилятор и завалился в постель. Не прошло, однако, и часа, как зазвонил мой дверной звонок. Он звонил, и звонил, и звонил, так что я готов был завопить: боже мой, неужели в этом мире мне так и не дадут выспаться как следует?! В конце концов я все-таки встал, но когда я открыл дверь, в прихожую, не говоря ни слова, вошла Бриджит.
Бриджит… Она прекрасна. Можно сказать, даже слишком прекрасна. Неземная, спокойная, элегантная… Бывают дни, когда кажется, будто она только что сошла со стихотворной страницы Уильяма Б. Йейтса. Не стоит ни малейшего труда представить, как она, выйдя из росистого леса, стоит в ореоле света и поет о Стране Молодости, маня тебя в пещеру под холмом. И ты безропотно последуешь за ней, даже если будешь твердо знать, чем это кончится.
Так вот, Бриджит… У нее яркие, огненно-рыжие волосы, при одном взгляде на которые можно заработать сердечный приступ. Двигается она с легкостью балерины, но фигура у нее достаточно пышная, ноги – длинные-предлинные, а зад такой, что великому Рубенсу потребовалось бы несколько ведер краски, чтобы изобразить его во всем великолепии.
Одевается она тоже что надо. Например, сегодня Бриджит надела джинсы и белую майку с изображением ромашки, которая поместилась точно между грудями. На ногах у нее высокие полусапожки, которые придают ей вид юный и бесшабашный, однако этот эффект уравновешивается стрижкой, которая делает Бриджит чуть старше. Впрочем, ни одна из этих подробностей не имеет особого значения. Бриджит могла бы весить на двести фунтов больше, могла напялить брезентовый мешок из-под картошки, но это ничего бы не изменило. Все дело в лице. В его выражении, которое меняется постоянно, словно погода в прибрежных заводях. В тонком носе, который придает Бриджит аристократический вид. В светлой коже. И конечно, в глазах… Описать их я не возьмусь. Стоит мне только на них взглянуть, и все девушки, включая лейтенанта Наркис, мгновенно вылетают у меня из головы. В разные дни глаза Бриджит кажутся то синими, то зелеными – но что цвета? Когда в ее глазах собирается гроза, мне хочется забиться в какую-нибудь глубокую щель; когда они радостно вспыхивают, мне начинает казаться, что вся вселенная не вместит моего счастья.
Я знаю, что несу чушь, но если б вы хоть раз увидели Бриджит, вы бы поняли, что я имею в виду.
О том, что Бриджит некоторое время встречалась с Энди, мне было известно еще до того, как об этом мне рассказал Темный. Увы, у Энди было слишком много серьезных, запутанных, практически непрерывных проблем со Службой иммиграции и натурализации. По-видимому, придурки чиновники так сильно донимали беднягу, что он просто не мог уделять Бриджит столько времени, сколько она заслуживала. Энди приходилось работать, приходилось ездить в четыре утра в офис СИН, чтобы занять очередь (в день там принимали ровно одну тысячу желающих), так что не было ничего удивительного в том, что в конце концов Бриджит его бросила. Ей тогда было семнадцать, а Энди – девятнадцать, и, насколько я знаю, он стал ее первым дружком. Между тем его положение было более чем неустойчивым, и я подозреваю, что в глубине души Энди был почти рад, что ему не нужно больше думать о Бриджит. Сам я не особенно разбираюсь в делах подобного рода, однако у любого более или менее внимательного человека, умеющего к тому же распутывать всякого рода загадки, могло сложиться впечатление, что Энди вовсе не влюблен в Бриджит и что на самом деле он действует в интересах другого лица, исполняя роль так называемой «заслонной лошадки». Насчет того, что это за «другое лицо», никаких сомнений быть не могло. Темный начал ухаживать за Бриджит где-то через месяц после того, как она рассталась с Энди. Нашему боссу примерно лет сорок пять или около того. Столь значительная разница в возрасте могла бы обеспокоить родителей Бриджит, если бы она не доказала, что умеет обращаться с мужчинами, когда бросила этого недоумка Энди, вечно приглашавшего ее в разные интересные места, но в последний момент отменявшего поездку из-за своих неприятностей с властями. Впрочем, я не сомневался, что сейчас, когда Энди пребывал в коме и вообще стоял одной ногой в могиле, прежние обиды были забыты.
В целом смысл всего сказанного выше сводится к тому, что на данный момент Бриджит была девушкой Темного. Единственной или нет, я точно не знал; во всяком случае, сам Темный вел себя так, словно кроме Бриджит у него больше никого нет. Они встречались уже больше года, и миссис Каллагэн, которая всегда была несколько старомодна, пару раз заикалась насчет помолвки. Бриджит – самая младшая из пяти ее дочерей, которые разлетелись кто куда – в университет, либо в Калифорнию, либо еще дальше, поэтому миссис Каллагэн совершенно искренне полагает, что для ее любимицы не будет слишком большой неудачей, если она в конце концов выйдет замуж за мистера Уайта, хоть он и не красавец. Больше того, это еще не самый худший вариант, поскольку Темный (который, кстати, был женат уже дважды) получает неплохой доход от своего строительного бизнеса, от стекольной компании и от своей доли в предприятиях мистера Даффи. И Пату, и самой миссис Каллагэн Темный нравится, и дело не в том, что они его боятся. Нет, они его не боятся, просто он действительно им по душе. Боятся они Лучика (а кто его не боится?), но Темного они любят и доверяют ему.
Иными словами, будущее бедной Бриджит давно спланировано; единственный выход для нее – побег из отчего дома, но она вряд ли на это решится. Не тот характер, к тому же Бриджит умна. Ей подходит быть хозяйкой дома, поэтому если не случится ничего из ряда вон выходящего, она, я думаю, успокоится, угомонится и в конце концов выйдет за Темного. В том, что Бриджит влюблена в него, я, однако, сомневаюсь. Не исключено, что она влюблена в меня, но и это не точно. Трудно разобраться, что творится у них внутри в этом возрасте. Впрочем, я в моем возрасте просто без ума от Бриджит, и не только потому, что она такая красотка. В чем именно дело, я не знаю, но уверен – кроме потрясающей внешности в ней есть что-то еще.
Не успела Бриджит войти, как полусапожки уже полетели в угол и пуговицы на джинсах оказались расстегнуты.
– Какая мерзость кругом! – такова ее первая реплика.
– Я знаю, но, честное слово, Мышка, я регулярно здесь убираю, – отвечаю я в не менее романтическом ключе.
Мышка – это ласкательное имя, к которому я пытаюсь ее приучить, и не без успеха. Бриджит одно время звала меня «Крысенок», но мне никогда не нравилось это прозвище, и постепенно оно отпало.
– Везде эти долбаные тараканы! – говорит она.
– И вовсе не везде.
– Я только что видела: на стене рядом с телефоном раздавленный таракан. Омерзительно!
– Извини, Мышка…
– Неужели нельзя извести их ДДТ, «Рейдом» или еще чем-нибудь?
– Я пробовал травить их борной кислотой.
– А в службу дезинсекции ты позвонить не пробовал?
– Они приехали и уехали, а тараканы остались.
И так далее в том же духе. Строго говоря, наш разговор мало напоминает диалог Абеляра и Элоизы, но Бриджит успевает раздеться, а это уже что-то.
Я в свою очередь стаскиваю майку и джинсы и несу ее в спальню.
– У тебя есть пиво? – спрашивает она.
Вряд ли в эти минуты уместно читать ей нотацию о том, что порядочные люди так рано не пьют, поэтому я просто иду к холодильнику, чтобы достать для нее бутылочку. Заодно я выпиваю одну бутылку сам, и это как раз то, что мне нужно.
Она лежит на постели; ее спина напряжена словно натянутый лук, губы алы, и этого вполне достаточно, чтобы я завелся. Кожа у Бриджит такая светлая, что на фоне простыней она почти не выделяется. Я целую ее в белый живот, а она лежит, приподнявшись на локте, и улыбается мне, наклонив голову так, что огненно-рыжий локон падает ей на плечо. От ее улыбки буквально захватывает дух. Я чувствую, что мне наплевать на риск, на что бы там ни было. Ей-ей… О господи!
Я ложусь рядом с ней, и мы занимаемся любовью – медленно, замысловато – в течение примерно получаса. Закончив, мы жадно пьем и некоторое время просто лежим рядом, а потом делаем то же самое снова. На этот раз – быстро, лихорадочно, жадно. Я ложусь на нее, а Бриджит обвивает мою спину своими длинными ногами, стонет и впивается ногтями в мои плечи. Она опьяняет. У меня даже начинает кружиться голова. Я закрываю глаза и упиваюсь ее запахом, наслаждаюсь каждым прикосновением. Я целую ее груди и шею, провожу языком под мышками, а Бриджит кусает меня в плечо.
– Еще! – говорит она.
– Что – еще?
– Заткнись, – говорит она.
Мы трахаемся так, словно меня только что выпустили из тюрьмы, и кончаем почти одновременно. Потом мы снова лежим, задыхаясь и обливаясь потом.
Придя в себя, мы выпиваем еще по бутылке пива, включаем радио, и я иду в кухню, чтобы приготовить ей завтрак.
– Я снова начала брать уроки верховой езды, – говорит Бриджит из гостиной.
– На лошадях?
– Нет, на свиньях! Это Темный устроил.
– Как мило с его стороны.
– Он вообще очень милый, понятно?
– Ходят такие слухи.
Только приготовив яичницу, чай и поджарив еще один рогалик, я спохватываюсь:
– Как там наш герой?
– Энди?
– Да, Энди.
– Ему лучше. По крайней мере, он начал нормально дышать. Темный звонил мне сегодня утром, он говорит – все в порядке, Энди поправится. Его перевели куда-то в другое место.
– В какое именно?
– Точно не знаю. В какое-то другое отделение больницы. Главное, что не в морг.
– Да, это действительно главное.
– Это было бы ужасно, Майкл! А ты как думаешь?
Мне не хочется говорить, что я думаю, поэтому я отвечаю:
– Я рад, что Энди лучше. Кстати, как тебе удалось выбраться? В пабе, наверное, было полно народу.
– Нет, когда я уходила, там уже никого не было. Только мама, папа и я.
– И все-таки мне кажется, что тебе следовало как следует выспаться. Ведь из-за Энди ты полночи провела на ногах.
– Да, я действительно почти не спала, к тому же утром мы с мамой ездили в больницу, чтобы его проведать. Правда, нас не пустили, у них там неприемные часы. Мама говорит, что Энди всегда ей нравился, но это вранье. В общем, ты, конечно, прав – я очень устала. Мышка устала… Мышка хочет спать здесь, с тобой.
Внезапно я глубоко задумываюсь. Темный мог пустить за Бриджит «хвост», такой финт был бы как раз в его духе. И как раз сейчас филер находится прямо под окнами моей квартиры. Весьма вероятно, весьма… Особенно если припомнить, что сначала был избит Энди, а потом Темный стал болтать, что Бриджит, дескать, принадлежит ему, потому что у молодых нет его опыта и выдержки… Я думаю об этом снова и снова и чувствую, как у меня по коже бежит холодок.
– Нет, серьезно, как ты ко мне приехала? – спрашиваю я еще раз.
– На поезде. Готова моя яичница?
Яичница еще доходит.
– Знаешь, Бриджит, я думаю, впредь нам надо быть осторожнее насчет…
– Где моя яичница?! – визжит она, притворяясь истеричной примадонной.
Мы едим и ложимся в кровать, но мне не спится. Мне не дает покоя мысль о том, что Темный мог следить за Бриджит. В первую же неделю моего пребывания в Америке Скотчи продал мне бинокль, который он увел из чьей-то машины. Тогда он сказал, что на моей работе бинокль будет нужен мне постоянно, и, разумеется, я ни разу им не воспользовался. Сейчас я вспоминаю о нем, и пока Бриджит негромко посапывает под вентилятором, выбираюсь из постели и натягиваю кое-какую одежду. Потом я беру бинокль и поднимаюсь с ним на крышу дома. Солнце уже шпарит вовсю. Лучи его, отражаясь от кровельного железа и от круглых боков водонапорной башни, слепят глаза, и мне приходится выждать пару минут, чтобы привыкнуть. Потом я осторожно подхожу к краю крыши и смотрю вниз. Большинство стоящих внизу автомобилей мне знакомы, однако вскоре я обнаруживаю четыре машины, идентифицировать которые мне не удается. Сверху мне не видно, есть в них кто-нибудь или нет, но мне кажется, что если я пройду по крыше дальше и переберусь на соседнее здание, то смогу рассмотреть марку и номерные знаки подозрительных машин. Так я и поступаю. С помощью бинокля мне удается прочесть номера машин, и я стараюсь их запомнить, чтобы позднее записать. Еще довольно долго я сижу на крыше и жду, чтобы что-то произошло, но внизу все остается без изменений.
Тогда я снова спускаюсь в квартиру к Бриджит.
У дверей я встречаю Ратко. Он как раз собрался навестить меня. Под мышкой у него бутылка, в руках – три стакана. Три! Похоже, приход Бриджит сопровождался довольно громким шумом и не прошел незамеченным.
Я открываю дверь и кричу в комнаты:
– Мышка, приведи себя в порядок.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49