А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Мы заперлись и не пожелали его принять, а он поклялся, что заставит нас сдаться и возьмет измором...
Генеральша опустила глаза и умолкла.
- Но каким образом вы очутились здесь? - подхватила Леля.
- Проездом, случайно. Я хотел здесь переночевать... Я послал Степана в Белосток за помощью.
- А! Белосток! Белосток нас не спасет, - возразила генеральша, - там будут, напротив, рады нашей беде.
- Этого не может быть! - сказал Теодор.
Старостина, которая продолжала стонать, прикрыв глаза платком, услышав чужой голос и, может быть, узнав в нем голос своего спасителя, осторожно приоткрыла лицо; потом оглянулась вокруг себя испуганными глазами и, заметив стоявшего Паклевского, вдруг отбросила платок и с криком бросилась к нему. Схватив его за руку, она громко воскликнула:
- Спаси нас, спаси!
Небрежный костюм и исказившееся от страха лицо, делали бедняжку такой смешной, что Леля, несмотря на то, что сама была испугана, не могла удержаться от заглушенного смеха.
- Не бойтесь, пожалуйста, пани старостина, - сказал Теодор. - Я уверен, что он пошумит только, и тем дело и кончится. В случае, если они захотят ворваться сюда, я стану защищать вас до последней возможности. Все-таки Степан поехал в Белосток!
Несмотря на эти уверения, женщины, за исключением Лели, при каждом новом взрыве смеха и криков, начинали ломать руки и пронзительно кричать, что, по-видимому, забавляло воеводу, так как после этого он и его товарищи начинали петь и кричать еще громче. Несколько раз нападающие принимались стучать в двери, словно собираясь вломиться в них силою. Паклевский подбежал и, держа в одной руке пистолет, а в другой - саблю, стал на страже. Женщины отбежали в другой угол комнаты. Самая смелая из них, Леля, стала впереди всех с кухонным ножом наготове.
Забавно и мило было смотреть на нее. Волосы она отбросила назад, голову держала гордо приподнятой, широкую, сборчатую юбку заколола на боках, чтобы она не слишком отставала, засучила рукава на своих прекрасных ручках и, хотя дрожала всем телом, но нож держала крепко в вытянутой руке и так им размахивала, что страшно было за нее, как бы она не поранила себя самое.
- Военный совет, - охрипшим голосом басил один из спутников Радзивилла, - постановил pluralitate vocum, после того, как осажденным был дан срок для ответа, согласны ли они добровольно уступить и сдаться на милость победителя, по прошествии этого срока, овладеть ими штурмом, выломать двери, а все население, не выпуская из крепости, уничтожить до одного!
Заявление это вызвало смех за дверьми.
- Эй! Тут не до шуток, пане коханку! Князю-воеводе виленскому одна генеральская юбка нанесла тяжкое оскорбление; возмездие неминуемо и без всякой пощады... Командируется генерал Фрычинский, чтобы в последний раз образумить неприятеля и принудить к послушанию.
В двери постучали. Паклевский подошел к ним.
- Кто там?
- Армия князя-воеводы! - отвечали ему.
- Этого не может быть! - во весь голос закричал Теодор. Князь-воевода - пан над панами, разумный и серьезный, он не будет вести войну с путешествующими женщинами. Я защищаю честь радзивилловского дома; ступайте прочь, самозванцы!
За дверями вдруг воцарилась мертвая тишина.
- Что он там болтает, пане коханку? А?
У дверей послышался какой-то шум.
- Повтори, что сказал?
Паклевский слово в слово повторил, что сказал раньше.
Опять настало глухое молчание.
- Кто же там дает ответ, пане коханку?
- Придворный, находящийся на службе у пани старостины.
- Не глупый человек, пане коханку, ей Богу, не глупый...
Послышался снова шепот, потом кто-то сказал:
- Высылаем делегатом пана Боженцкого, подскарбника, чтобы он разобрал дело, выяснил требования и постарался заключить трактат...
В дверь снова постучали.
- Кто там?
- Парламентер князя-воеводы, - отвечал новый голос.
- Смотри же не осрамись, пане коханку, и не скажи какой-нибудь глупости на мой счет, - сказал князь. - Я это, если захочу, и без посредника сумею сделать. Ну, говори, да смелее.
- Есть там кто-нибудь? - осведомился делегат Боженцкий.
- Ad sum, - сказал Паклевский.
- Князь-воевода, без всяких злых намерений sine fraudo et dolo, домогается от пани генеральши только позволения выпить за ее здоровье и поцеловать у нее ручку за несколько смелую шутку!
- Если делегат ручается словом Радзивилла за то, что он не будет ни в чем стеснять больных и испуганных женщин, - сказал Паклевский, - тогда мы согласны!
Женщины крикнули, не соглашаясь с ним, но Теодор сделал им знак, и они замолкли.
- Мы желаем иметь слово Радзивилла, - повторил Теодор.
- Да это какой-то юрист, пане коханку!
У дверей послышались шаги, сопение, звон оружия, и чей-то мощный голос сказал:
- Слово Радзивилла!
Едва он произнес это, как раздалось около тридцати ружейных выстрелов в знак приветствия.
Паклевский, не выпуская из рук ни сабли, ни пистолета, открыл двери и сам стал подле них на страже.
Через минуту на пороге показался сам князь-воевода в красном кунтуше и плаще, обшитом соболями, в шапке, сдвинутой на одно ухо; в одной руке он держал огромную чашу, а другой - придерживал саблю.
Пройдя несколько шагов, он остановился, снял шапку, поклонился женщинам (Леля тем временем спрятала нож за спину, но не бросила его), потом оглянулся на своих, входивших поодиночке вслед за ним. Все шли с открытыми головами, с разгоревшимися, красными лицами, держа в одной руке кубок с вином, а другой рукой придерживая сабли, шли степенно, но глаза их блестели озорством.
Князь поднял кубок.
- За здоровье генеральши! - гаркнул он. - Трубить в трубы!
Труб не было, но за дверьми с десяток гайдуков затрубили в кулаки так пронзительно, что старостина крикнула:
- Умираю!
Воевода, не обращая на это внимания, обернулся и крикнул:
- Вина! Нельзя же обидеть старостину и розовый бутончик.
Услышав это, Леля сделала сердитую гримаску. Подбежали двое слуг с бутылями и начали наливать вино.
Воевода стоял, не спуская глаз с Паклевского.
- Iterum, iterumque здоровье пани старостины... Трубы и литавры!!
Опять затрубили в кулаки, а потом стали колотить в доски. Старостина испустила тоненький стон, как будто умирала.
Князь очень серьезно выпил кубок и дал знак, чтобы ему налили еще раз. Он все смотрел на Паклевского, который тоже не опускал перед ним взгляда.
- За здоровье розового бутончика - генеральской дочки; пусть расцветает по примеру матери, et caetera.
- Et caetera! - со смехом гаркнула вся толпа.
Генеральша покраснела от гнева.
- Попрошу дать мне лавку, чтобы я мог сесть, отдохнуть и поговорить с этими дамами, - заговорил князь. - Tandem, прошу закрыть двери, потому что Борей веет на розы и бутоны... Господа Фрычинский, Боженцкий и Пашковский останутся со мною...
Приказание князя было моментально исполнено; он сел, поставил кубок подле себя на лавке и, хотя видел волнение все еще не пришедших в себя женщин, решил, по-видимому, немного помучить их.
- Пани генеральша, откуда вы, сударыня, едете? Из Китая или из царства Мароккского, пане коханку?
Ответа не было.
- Я очень просил бы ответить мне.
- Но, что же это за вопрос? - осмелилась произнести генеральша.
- Вот, видите ли, сударыня, пане коханку, - говорил воевода, - с виду вопрос как будто бессмысленный, а на деле - разумный. Потому что, если бы сударыня возвращалась из Сморгони или из Пацанова, то, поверьте, знала бы, что у виленского воеводы - несколько тысяч войска, и не запирала бы ворот перед самым его носом.
Но это так только говорится, discursiae, без обиды, пане коханку! Я также смолоду очень любил путешествовать, пане коханку, вот генерал Фрычинский может это засвидетельствовать.
Генерал низко поклонился.
- Вот, однажды, когда мы, переплыв океан на спине черепахи, имея парусом передник моей первой жены, который я всегда носил с собой и который всегда спасал нас во время штиля на море, потому что имел ту особенность, что он сам развевался и вызывал ветер...
Тут князь прервал себя и, обращаясь к Боженцкому, спросил:
- На чем я остановился, пане коханку?
- На передничке ее сиятельства княгини, - отвечал Боженцкий.
- А вот и неправда, пане коханку, на черепашьей спине, - сказал князь, - у вас, сударь, плохая память.
Боженцкий опять поклонился.
- Переплыв счастливо океан, управляясь вместо весел ухватом, который у меня сохранился от того времени, когда я служил помощником повара, пане коханку...
Женщины, слушая его, переглядывались и пожимали плечами, а Леля роняя нож, принуждена была закрыть рот платком, чтобы не рассмеяться. Нож зазвенел, упав на пол, и князь оглянулся посмотреть, что случилось.
- Что же это, пане коханку? Какое-то оружие? Которая же из дам была так вооружена?
- Я! - отвечала Леля выступив вперед и поднимая нож.
- Раны Господни! Пане коханку, вы хотели зарезать меня как каплуна, или как Юдифь Олоферна. Вот это мило!
Леля улыбнулась.
- Героиня, пане коханку! - вскричал Радзивилл. - Надо выпить за ваше здоровье и непременно из туфельки! Эй!
Подскочил пан Боженцкий.
- Из туфельки, пане коханку...
Леля хотела убежать; тяжелый и неповоротливый воевода бросился за ней, она крикнула, и на защиту ее поспешил с пистолетом и саблей Паклевский.
- Ваше сиятельство! Слово Радзивилла! - сказал он.
- Туфельке я его не давал, пане коханку! Если пропадет пара туфель беда небольшая, а честь большая, если я прикоснусь губами там, где лежала пятка паненки! Поэтому прошу дать мне туфельку или - пане коханку - война! Война!
Леля, спрятавшаяся за мать, очень решительно сняла с ноги туфельку на высоком каблучке и смело подала ее.
Увидев это, старостина вскрикнула. Князь взял двумя толстыми пальцами предмет своих желаний, еще теплый от маленькой ножки, которая в нем покоилась, и причмокнул. Туфелька из голубого атласа, обшитая ленточкой канареечного цвета и вся расшитая по атласу мелкими цветочками, казалась прелестной безделушкой.
- Да ведь это наперсток, пане коханку, - воскликнул князь, - если бы вы, сударыня, увидели туфлю моей сестры, панны Теофили! Из нее можно напиться!.. А это... это просто шутка! Пане коханку!
Леля краснела, генеральша улыбалась и даже старостина приняла такое выражение, которое могло означать, что и ее ножка не более этой.
Прибежал гайдук с бутылкой вина и по обычаю хотел поставить кубок в туфельку, но князь не позволил.
- Нет, пане коханку, - ex originali; выпью-ка я из туфельки. Лей!
Смеясь, гайдук только начал наливать вино, как оно уже потекло на пол, а князь поднес туфельку ко рту, выпил и бережно спрятал мокрый сувенир за кунтуш...
И только после этого он приказал подать себе кубок и выпил из него. Женщины надеялись, что теперь он выйдет и даст им отдохнуть, но он уселся на лавке.
- На чем же мы остановились? - спросил он Боженцкого.
Тот пожал плечами, а князь покачал головой.
- Пани генеральша, - сказал он, - едет, вероятно, в Варшаву на Senatus Consilium.
- Мы еще не образовали его, - отвечала оскорбленная пани, - но когда он составится, кто знает - будет ли это очень приятно некоторым мужчинам-сенаторам?
- Гм! - сказал Радзивилл. - Я страшно боюсь женщин. Одна уже начала нами распоряжаться; но, может быть, мы не сдадимся, пане коханку, если только другие дамы не придут ей на помощь...
Очень прошу вас в Варшаве заступиться за Радзивилла, чтобы там на него не гневались, пане коханку: это - добрый человек, я его знаю с детства, не любит только, чтобы кто-нибудь дул ему в кашу...
Однажды был такой случай...
Было очевидно, что князь начинал свой рассказ только для того, чтобы помучить женщин, но в это время Пщолковский, немой шут князя, странная и смешная фигура с совершенно выбритою головою, с бледным и одутловатым лицом, без усов, вечно неестественно кривлявшийся, вбежал в комнату.
Он не говорил, но умел забавлять князя жестами, которые тот отлично понимал, и мимикой. Он вошел, указывая на кого-то за собой, и, приняв гордую позу, взявшись руками за бока, вытянул палец по направлению к князю и снова указал на дверь.
- Что с ним? - спросил князь. - Кажется, кто-то приехал. Может быть, Кашиц, который должен был догнать меня, или ксендз Кучинский.
Боженцкий выбежал во двор и, вернувшись, тотчас же доложил князю:
- Полковник Венгерский из Белостока.
Князь встал.
- Доброй ночи, пане коханку, генеральше и старостине, а также и розовому бутону, чью туфельку я прикажу оставить в назидание потомства в моем музее в Несвиже. Желаю вам всем доброй ночи, - прибавил он, отвешивая поклон дамам, - и чтобы вам не снилась бомбардировка и резня невинных младенцев... Этот господин, - он указал на Теодора, - спас крепость хитростью, за которую ему следует сказать спасибо... Поручаю его - кому?.. Пане коханку, пусть уж дамы разыграют его на узелки.
Проходя мимо Теодора, князь остановился на минутку.
- Если захочешь вступить в несвижскую гвардию - я прикажу, чтобы тебя приняли.
Паклевский промолчал, и князь, надвинув шапку на ухо, медленно выплыл из комнаты... Так окончилась эта история, счастливее, чем можно было ожидать, - и благодаря присутствию духа Паклевского - не имела никаких дурных последствий...
Как только князь вышел, старостина крикнула, чтобы запрягали лошадей.
Но хорошо было отдавать такие приказания, сидя в доме и не имея понятия о том, что делается на дворе.
Снежная метель так разбушевалась, что от одного дома до другого ничего не было видно, а в поле и совсем невозможно было выехать. И сам Паклевский решил переночевать здесь и переждать, пока затихнет вьюга. Перепуганная старостина приказала забаррикадировать все двери, а Теодор обещал ей, что всю ночь проведет на страже в комнате, которую он снял для себя у еврея, и которая находилась как раз напротив корчмы...
Теперь, когда всякая опасность миновала, генеральша и старостина, которые целый день ничего не ели, почувствовали голод; всем пришло в голову, что надо бы покормить и защитника и заодно протопить комнату, которая совсем выстыла...
Паклевский, устроив своего возницу с санями, явился к дамам и предложил им свою помощь. Все они, не исключая генеральши, которая менее всех благоволила к нему, не могли надивиться счастливому стечению обстоятельств, приведшему его к ним, и удивительной находчивости, с какой он сумел обезоружить князя. Все благодарили его без конца. Леля с особенным усердием отдавала ему этот долг признательности и, вернув ему колечко, надев новые туфельки и предоставив старостине излить свою благодарность, завладела им и отвела к камину.
- Видите, сударь, - лукаво заговорила она, - ничего уж не поделаешь, если сам Бог так устраивает, что навязывает нас пану Теодору. Теперь старостина окончательно потеряет голову... Что же вы думаете, сударь, позволите ей предаваться отчаянию?
- Не шутите, панна, - с оттенком грусти отвечал Теодор. - С того времени, когда нам было так весело в Варшаве и Белостоке, я много пережил и сильно состарился... Надо пожалеть меня!!
Он взглянул на нее; личико Лели мгновенно стало серьезным.
- Ну, рассказывайте же мне, - убедительно начала она, - я хочу знать, что случилось?
- Ничего нового, - отвечал Теодор, - но то, что преследовало меня с детства, теперь угнетает меня еще сильнее. Мне нечего рассказывать: я бедный человек, и нехорошо шутить со мною.
Леля быстро протянула ему руку, оглянувшись на тетку, не следит ли она за нею.
- Я тоже умею - не быть веселой, - тихо сказала она. - Верьте мне, что если бы я могла вас утешить, ах, как это было бы мне приятно! Ах, как я была бы счастлива!!
Теодор пристально взглянул на нее, она потупила глаза.
- Вы могли бы меня очень утешить, но я недостоин этого!
- О! - отвечала девушка. - Скажите мне только, что надо сделать!
- Симпатизировать мне немножко, хоть издалека, - сказал Паклевский. Я всегда буду держаться вдалеке, мне нельзя будет приблизиться, но...
Он прижал руку к груди и умолк. Леля покраснела.
- Верьте мне, что я вам очень симпатизирую и я так упряма, что то, что сердце раз почувствовало, останется в нем навеки!
Выговорив это слово, полное значения, и присовокупив к нему еще более выразительный взгляд, Леля убежала к тетке...
На другой день к утру вьюга затихла, но был страшный мороз, и хотя дороги были занесены снегом, колымага старостины двинулась в дальнейший путь, а жалкие сани Теодора потащились к Борку, с трудом преодолевая снежные сугробы...
Когда крик служанки заставил испуганную егермейстершу выйти из спальни, она - при виде стоявшего перед нею сына - схватилась за ручку двери, чтобы не упасть от волнения.
Паклевский не имел времени, чтобы предупредить ее письмом о своем приезде; и этот приезд и обрадовал стосковавшуюся по сыну мать, и испугал ее предчувствием чего-то неизвестного; она больше всего боялась узнать, что отношения, на которых покоилось его будущее, были порваны...
Долго обнимала и целовала она его, не смея спрашивать и только глазами пытая, что случилось.
- Говори, - заговорила она тревожно, - тебя уволили?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34