А-П

П-Я

 фест ориджинал 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Напротив, было видно, что именно женское царство для него — родная страна.
Каково же было отчаяние Кати и всех остальных постоянных клиенток, когда по салону пронесся слух, что Иннокентия забирают в армию. Это было то же самое, что жарить на сковороде соловья. Представить себе милейшего, обходительнейшего Кешу-Иннокентия в казарме среди ражих дембелей было просто страшно. Все пребывали в отчаянии. Но, к счастью, угроза миновала. Иннокентий снова порхал по салону — стриг и причесывал, колдовал, экспериментировал.
После SPA Катя попала к нему.
— Добрый день, что делаем на этот раз?
— Иннокентий, как обычно, только чуть короче, кажется, кончики секутся. — Уберем. А цвет? — Иннокентий улыбался.
— Цвет, — чувствуя свою глупейшую счастливейшую улыбку, Катя смотрела на себя в зеркало. И так вообще-то неплохо, но ведь это месть, месть. — Я даже не знаю. Но надо поменять.
— Осень — пора теплых тонов. — Иннокентий склонил голову набок, примеривая, оценивая. — Вот взгляните.
Они склонились над альбомом красок. Теплые тона… Катя подумала, во сколько обойдется стрижка, укладка и окраска, мысленно приплюсовала к уже и без того раздутому счету. А платить придется кредиткой Драгоценного — ах, какая тонкая месть. Ах, какое лицо у него будет, когда он увидит, прочувствует!
— Вот этот тон. — Она выбрала цвет.
— Отлично. — Иннокентий укрыл Катю до подбородка алым фирменным чехлом. Его бледненькое личико сияло профессиональным вдохновением. Он не накладывал краску, он творил, будто писал фреску. И такого художника хотели забрить в солдаты, словно средневекового рекрута!
— Чудесно, чудесно, — приговаривал он, прокрашивая кисточкой корни волос, подавая Кате то чашку кофе с лимоном, то последний номер журнала мод, чтобы не было скучно ждать.
В это время зазвонил Катин мобильный. Она дотянулась до сумки. Определитель оповестил: Драгоценный. «Проспались, наконец, гаврики», — подумала Катя. И ответила: «Алло».
Сопение в трубке. Тягостное молчание. Потом отбой. Раз — начала она отсчет. Когда краску смывали, совершенно некстати раздался новый звонок. Она не взяла телефон. Он зазвонил снова — настырно, страстно. И снова — молчание, многозначительный вздох. Отбой. «Два, — продолжала считать Катя. — Нет, это уже будет три». Семейный мир восстанавливался туго. Отчего-то она решила, что доведет счет до пяти. Тут пришла эсэмэска — не очень понятная: «У меня сердце болит или душа?» Катя понятия не имела, что там болит у Драгоценного и его дружка. Иннокентий кружил над ее мокрой головой, жужжал, взмахивал расческой, щелкал ножницами.
Телефон зазвонил снова. Опять Драгоценный. «Это будет четыре, про душу не в счет», — решила Катя. Но отвечать опять-таки не стала — выяснять отношения, когда у вашего уха щелкают ножницами, неприлично и небезопасно. Телефон буквально взорвался новым звонком. Высветился какой-то другой номер. Катя решила, что это все равно муженек, но уже конспиративно с телефона Мещерского (она как-то даже не сообразила, что номер-то не тот).
— Ну? Что надо? — Катя старалась, чтобы ее не заглушал фен.
Треск, тишина.
— Долго будем молчать? Вообще, как не стыдно быть таким подлым, бессовестным негодяем?
— Это я — бессовестный негодяй?
Катя вздрогнула: а это не муж. Это совсем другой человек звонит.
— Ой, Никита.., ты?
— Я. Почему это я негодяй?
Начальника отдела убийств Никиту Колосова (а это был именно он) Катя видела примерно дней семнадцать назад, когда радостно сообщила ему (дело было в коридоре главка), что уходит в отпуск (наконец-то!) и улетает с мужем в Сочи.
— В Сочи в ноябре? — мрачно хмыкнул Колосов. — Это он тебе идею подал?
За все годы знакомства Колосов (кстати, старый приятель Мещерского) ни единого раза не назвал Катиного мужа (с которым наотрез отказывался знакомиться) по имени — только словцом «он».
Сочи в ноябре были идеей Кати. Но Колосову она в этом не призналась. Расстались они сухо. Правда, все это: их разговор, прощальное «ну пока, Никита» — Катя скоро выбросила из головы. Звонков в отпуске она не ждала, тем более от начальника убойного отдела. И вдруг…
— Никита, прости, я ошиблась. Тут кто-то все время тоже ошибается. — Катя придумывала на ходу. — Я сейчас дико занята. Ты как? Нормально? Я тебе потом позвоню, ладно? Как-нибудь потом.
— Катя, я тебя должен срочно видеть.
«Ба, — подумала Катя. — Этого еще не хватало. И день сегодня будний, и утро на дворе, и он вроде трезвый… Впрочем, у них там по голосу не поймешь».
— Никита, я не могу, я занята. Если хочешь, мы увидимся потом.., как-нибудь.., в кафе или…
— Да какое, к черту, кафе! — рявкнул Колосов. — Дело срочное, не терпящее отлагательств. Ты должна приехать сейчас. И вот еще что: разыщи срочно эту свою подругу Нину.., как ее.., ну, подружка у тебя — доктор, врач. Черненькая такая, вы с ней в Май-Горе на даче вместе были. Она нам тоже срочно нужна.
— Кому это вам?
— Мне, — отрезал Колосов. — Все, приезжай, жду в управлении.
Катя ошарашенно смотрела на телефон.
— Что у нас случилось? — спросил Иннокентий, делая последний штрих укладки.
— Ему зачем-то потребовалась Нинка, — пробормотала Катя.
— Кому? — Иннокентий олицетворял легкомыслие и шарм.
У Кати едва не сорвалось с языка: человеку, еще восемнадцать дней назад казавшемуся тайно в меня влюбленным. Она глянула на себя в зеркало: оттуда ответила взглядом незнакомка — плод вдохновения парикмахера-стилиста, мага и чародея. «Ах, вот вы какие все, — вспыхнула Катя. — И этот туда же. Ну, я вам всем покажу».
Глава 4. «ШКОДА» В КЮВЕТЕ

Для начальника отдела убийств московского областного ГУВД майора милиции Никиты Колосова вся эта история началась намного раньше. Звонок Кате был следствием целой цепи событий, начало которым положила та ночь на Кукушкинском шоссе. 10 ноября — День милиции, единственный праздник, который Никита Колосов отмечал наряду с Новым годом и Днем Победы, — начался как самые обычные рабочие будни, но продолжился несколько лучше: после обеда Колосов махнул в тир, потренировался в стрельбе, позанимался в спортзале на силовых тренажерах, поплавал в бассейне.
Объявился старинный кореш Николай Свидерко, хлебосольно, лукаво начал соблазнять выпивоном, зазывая к себе в гости вечером. После развода он опять женился — на этот раз не на молоденькой свистушке-студентке, а на даме гораздо старше себя, деловой, хваткой, с квартирой и сыном-подростком.
Потом позвонила секретарша шефа Наташа и вкрадчиво сообщила, что у нее, мол, случайно оказалось два билета на праздничный концерт в министерстве. Пристальное внимание к своей персоне с ее стороны Колосов ощущал уже давно, билеты были явно предлогом познакомиться поближе. Но на концерты с попсой, даже посвященные Дню милиции, Колосов не ходил. А Наташа ему совсем не нравилась. Ну что тут поделаешь? Не нравилась. Поэтому, закупив по пути в супермаркете все, что надо к праздничному столу, он двинул в гости к другу Коле Свидерко любоваться на его новое семейное гнездо.
К одиннадцати вечера они с другом были уже хороши. Колосов, щурясь от сигаретного дыма, взял гитару. Жена Свидерко сидела напротив, слушала, вздыхала. Женщина она была симпатичная, сдобная.
— Голос у вас, Никита, неважный. Курите все небось, вон как мой. — Она как пацана потрепала Николая по стриженому затылку. — А поете ничего, с душой. Ну-ка давайте еще про клен ты мой опавший. Или из Высоцкого чего-нибудь.
На певческой ноте и застал Колосова срочный вызов дежурного по главку. Ехать предстояло прилично — в район железнодорожной станции Редниково, на какое-то там Кукушкинское шоссе.
— Давай я с тобой, Никита, а? — предложил Свидерко.
Человек он был опытный, в оперативном поиске не собаку — слона, наверное, съел, и сейчас, спустя неделю после происшествия, Никита Колосов даже жалел, что отказался от его предложения тогда — решил не нарушать его отдых, его праздник, его силы, которые ей-ей потребовались бы другу Коляну, чтобы достойно закончить этот вечер и поднять свой мужской рейтинг в глазах новой жены.
Позже, спустя неделю, Колосову казалось, что, если бы Свидерко в ту ночь поехал вместе с ним, и увидел бы все это своими глазами, и помог бы своим опытом и советом, все было бы не так, как сейчас. И даже нынешнее присутствие Ануфриева — того, кто сидел сейчас за стеной в соседнем кабинете и без устали названивал по телефонам, раздавая налево и направо ЦУ, можно было бы переносить с большей выдержкой и стойкостью.
На месте происшествия тогда ночью Ануфриева не было. Да и что бы он стал там делать? Нет, он появился позже, как только наверх просочилась информация о личности жертвы. Появился как бы из ниоткуда. Колосов, например, впервые встретился с ним в кабинете у шефа. Шеф — человек уже пожилой, много чего повидавший в жизни, — выглядел смущенным. Казалось, он тушевался перед этой серенькой, совершенно непрезентабельной с виду фигурой по фамилии Ануфриев.
В ту ночь, честно признаться, Никита ехал на место происшествия в этаком приподнятом, благодушном настроении. И досада, что вот, мол, де, вырвали его, как овощ с грядки, из-за стола, не грызла, не точила. Машина
Была новая, недавно купленная вместо разбитой всмятку черной «девятки», хоть и подержанная здорово, зато иномарка-"бээмвуха". Двигатель на ней был мощный, скорость дай боже, по ночной-то трассе. И в результате на сердце было тепло. Ну, убийство или чего там, ну сейчас разберемся на месте, сделаем свою работу. А завтра выходной. Между прочим, жена у Кольки — просто марципан, хоть и сорокалетка. Пошла провожать его в прихожую, сказала, дыша «Алазанской долиной»: «Ну и работа у вас. А то бы остались? Вон сколько всего на столе. А я еще пирог испекла — курник на четыре угла, как бабуля когда-то меня учила». Он ответил: «Не могу. Служба». Она засмеялась грустно, притянула пухлой рукой к себе Кольку Свидерко, чмокнула его звонко в щеку и сообщила: «А я вот настаиваю, чтобы он-то уходил от вас совсем. Ну ее к лешему, эту вашу милицию. Коммерцией вместе займемся, а то я все одна да одна».
По дороге в Редниково Колосов все пытался представить себе Коляна Свидерко в роли коммерсанта, мелкого или среднего там предпринимателя, торгующего пивом, обоями, стройматериалами, плиткой, автозапчастями, гвоздями, гайками. Картины выходили все какие-то мультяшные, потешные. Колосов улыбался: нет, дамочка хитрая, хоть вы и жена Кольки третья уж по счету, но вам крылья корешу моему не подрезать. Нет, это курицу-несушку по полету видно, а такого орла по…
Метафора не сочинилась. Колосов увидел посты оцепления — Кукушкинское шоссе в этот поздний час на время перекрыли в обе стороны, — милицейские машины с мигалками, «Скорую помощь». Он остановился, вылез, мысленно проверяя себя: сколько хмеля еще осталось, сколько выветрилось дорогой. И все вроде было, как всегда. Как обычно, на работе — даже чья-то трагическая безвременная смерть. Как вдруг…
Громкий вопль резанул уши. Колосов вздрогнул: где-то совсем рядом надсадно визжал ребенок.
— Успокойте вы его, ради бога, сестра! — Я не могу. Он все время кричит. Я сделала ему укол успокоительного. Но он не действует.
Колосов увидел открытую дверь «Скорой» — внутри молоденькая сестра пыталась удержать на руках судорожно бьющееся в каком-то совершенно диком припадке маленькое детское тельце. Этот кричащий ребенок… Это было первое, что он увидел там, на месте. Казалось, детское горло просто не способно издавать такие звуки. И все же…
К Колосову подошли местные сотрудники розыска, начальник Редниковского ОВД. Многие были тоже спешно подняты по тревоге из-за праздничного стола. Среди них Колосов заметил высокого гаишника — тот был бледен, без фуражки.
— Ведь он второй час уже вот так воет, — говорил он одному из оперативников. — А сначала-то все смеялся. Смеялся — страшно было глядеть.
В голосе гаишника — Колосов позже узнал, что его фамилия Луков и что именно он первый сообщил в ОВД о происшествии на трассе, — было нечто такое, что заставило Колосова окончательно протрезветь.
Он оглянулся на «Скорую», оттуда по-прежнему доносился визг, наждаком царапающий нервы.
— Докладывайте ситуацию, — сказал Колосов начальнику ОВД.
Доклад был немного сбивчивым, но очень обстоятельным. Подозвали для объяснений инспектора ДПС Лукова, и он рассказал о том, как свет его карманного фонаря высветил из ночной темноты «этого вот мальчишку».
— Вы не представляете: он смеялся, все время смеялся, а сам весь кровью с ног до головы вымазан. — Голос Лукова дрогнул. — Я испугался, что он ранен, схватил его на руки, начал осматривать. Он цел-невредим, это не его кровь. Оставить я его не мог, доложил по рации в отдел, решил проверить трассу. Ведь откуда-то он взялся, не с неба же свалился! Пошел я вперед, самого его несу на руках и вон там, — он указал в темноту, скупо освещенную фарами патрульных машин, — там, за поворотом, увидел — точнее, едва не наткнулся на иномарку. Это была «Шкода Октавия». Обнаружил я ее примерно на расстоянии метров трехсот от места, где увидел на обочине дороги мальчика. Машина съехала в кювет и там застряла. Я подошел, заглянул через лобовое стекло в салон. За рулем сидела женщина. Она была мертва.
— Авария? — спросил Колосов тихо, уже зная, что услышит совсем другой ответ, иначе его, начальника «убойного» отдела, не вызвали бы сюда среди ночи в эту глухомань.
— Убийство, — ответил за Лукова начальник ОВД. — У женщины множественные раны. Смерть наступила, скорее всего, от острой кровопотери. Там уже работает наш судмедэксперт.
Даже после этой фразы, после ребенка в «Скорой» все еще вроде было, как на самом обычном рядовом месте убийства. Только вот этот жуткий визг, плач — недетский совсем, какой-то просто нечеловеческий, ни на минуту не дававший сосредоточиться на главном — на деле.
— Этот мальчик, он что, сын погибшей? — спросил он.
— Пока ничего конкретного ни о нем, ни о ней установить не удалось. У ребенка, видимо, сильное нервное потрясение. Видите сами, в каком он ужасном состоянии. — Начальник ОВД хмурился. — Да и маленький он очень. От него мы пока ничего не узнали.
— Осмотр что-то даст. Идем, взглянем. — Колосов ускорил шаг и увидел в свете фар бежевую, сильно забрызганную грязью «Шкоду Октавию». Она действительно застряла в кювете. Съехала с дороги и буквально воткнулась в обочину фарами, капотом. Подошел инспектор ДПС Луков.
— Расскажите, что вы здесь обнаружили, — попросил его Колосов. — Фары, как и сейчас, не горели?
— Правая разбита, левая не горела. Аварийка тоже.
— Но на этих моделях вроде автомат.
— Автомат можно отключить. Аварийка, когда я подошел, не мигала, — тихо ответил Луков. — Отключить? А двери?
— Левая со стороны водителя была закрыта, но не заперта. Правая передняя распахнута настежь. Левая задняя заперта — я подергал, она не поддалась, правая была открыта, неплотно прихлопнута.
Колосов увидел судмедэксперта. Тот показывал что-то эксперту-криминалисту, вооруженному цифровой камерой. Колосов подошел к «Шкоде» и заглянул в салон. Тело все еще было там, на водительском сиденье. Все лобовое стекло изнутри было обильно забрызгано кровью. Кровавые потеки были и на боковом стекле, и на бежевых чехлах передних сидений.
Женщина лежала, завалившись на правый бок. Во всей ее позе был какой-то неестественный излом. «Для живой такая поза невозможна, — подумал Колосов, — так лежит только мертвец».
Женщина была крашеной блондинкой. Черты лица были мелкие — он не понял сначала даже, была ли она симпатичной при жизни или дурнушкой, молоденькой или не очень, — такая в этом лице была боль и мука. Одежда: потертые джинсы, розовый свитер и розовая куртка — намокла от крови.
— Семь ножевых ран — в основном в область спины, шеи, левого бедра, — сухо сообщил судмедэксперт. — Ну, давайте потихоньку осторожно извлекать, — кивнул он на труп.
Спустя два часа осмотр был закончен. Извлеченное из машины тело лежало на обочине дороги. Для него уже был приготовлен черный транспортировочный чехол.
— Причина смерти, бесспорно, ранения, несовместимые с жизнью, острая кровопотеря, — судмедэксперт говорил это Колосову и следователю прокуратуры и одновременно наговаривал для себя на диктофон информацию. — Сделаем вскрытие, посмотрим результаты.
— Удары ножом ей наносили сзади. Нападение произошло, судя по всему, в салоне машины во время движения, — сказал Колосов, — и едва не стало причиной аварии. Видимо, скорость была совсем небольшой, иначе бы машина перевернулась.
— По-вашему, в салоне находился кто-то еще, сидевший сзади? — спросил следователь прокуратуры.
Колосов в раздумье кивнул: характер ран вполне соответствует неожиданному «нападению в пути». В основном жертвами таких нападений становятся водители, занимающиеся частным извозом. Некоторых в целях грабежа и завладения машиной бьют по голове, другим набрасывают на шею удавку. А вот тут кто-то орудовал ножом, как мясник.
Только вот не похоже, что покойница вот так запросто ночью на безлюдной дороге посадила какого-то незнакомого пассажира. Ведь не таксистка же она? Нет, совсем на таксистку не тянет, одета, как кукла Барби, вся в розовое, а для извоза даже продвинутые девицы выбирают в основном кожанки-бомберы. Колосов вспомнил этикетки на одежде убитой: джинсы «Дольче и Габбана», куртка и кашемировый свитер «Эскада».
— Это ее сын? — спросил судмедэксперт, указывая на «Скорую», где медсестра продолжала возиться с ребенком. Он наконец затих. — Вроде бы они похожи.
Колосов направился к «Скорой». Оттуда не доносилось ни звука. Стараясь не шуметь, он приоткрыл дверь. Медсестра сидела на клеенчатой кушетке, держа мальчика на руках. Его голова была повернута к двери. Он уже не кричал, не визжал, не плакал. Колосов увидел крохотный крепко стиснутый кулачок, испачканный засохшей кровью.
— Давно пора увезти его отсюда, — шепнула сестра.
— Да, конечно. Но еще немного подождите, мы сейчас машину осмотрим до конца. Может, найдем что-то, что Укажет нам, кто он и кто его мать, — тоже шепотом ответил Колосов. Он видел глаза мальчика — светлые, пустые, лихорадочно блестевшие, они не выражали ничего.
— Его мать? — переспросила медсестра.
— Та женщина в машине. — Когда мы приехали сюда по вызову, — медсестра нервно сглотнула, — тут был только один ваш сотрудник, гаишник. Мальчик был у него на руках. С ним было что-то вроде истерики. Он смеялся до икоты, я никак не могла прервать этот его смех. Вообще, это было ужасно. А потом я увидела машину и ту женщину всю в крови. Я просто обмерла от страха. Ничего подобного никогда здесь у нас не случалось.
— Он точно не ранен? Вы его осмотрели?
— Конечно, осмотрела. Сразу же, хоть и трудно было — так он вырывался, бился. На нем нет ни единой царапины. Это не его кровь, а его матери.
— Скоро вы с ним поедете в больницу. Здесь в районе есть детская больница?
— Есть в Кратове, — кивнула медсестра.
К «Шкоде» вплотную подогнали милицейский «Форд», и осмотр продолжился. Искали все улики: пригодные для идентификации следы пальцев рук, собирали частицы грунта на полу в салоне, светя карманными фонарями, осматривали кровяные брызги и пятна на сиденьях, собирали волосы, волокна. На заднем сиденье царил жуткий беспорядок. Колосов обнаружил там целый ворох женских вещей — укороченную ярко-красную дубленку сорок шестого размера, явно запасные замшевые туфли-лодочки, шерстяной плед, бутылку с минеральной водой, бутылку с соком и модную дамскую сумку. Она была открыта, и содержимое ее частью валялось на сиденье, частью на полу, на резиновом коврике: связка ключей с брелоком, яркая помада, тушь, пудреница и портмоне. В портмоне в разных отделениях лежали девять купюр по тысяче каждая, несколько сторублевок и мелочь. Кроме того, там было множество дисконтных карт парфюмерных магазинов.
«Итак, деньги в целости и сохранности, — подумал Колосов. — Странно».
Он окинул взглядом салон — что ж, просторный. Между сиденьями места вполне достаточно. Он попросил эксперта-криминалиста особенно тщательно исследовать заднюю спинку переднего сиденья и пол.
Открыл переднюю дверь. Что у нас тут? Приборная панель. Бак полон на две трети, ключ зажигания торчит… Если нападение было совершено с целью завладения иномаркой, так что же это? Правда, сама машина пострадала — вон фара раскокана, но… Почему убийца не взял машину, не тронул деньги? Возможно, его кто-то спугнул, и он все бросил и ринулся наутек? Сдали нервы? Это после такой-то резни? Или он бросился следом за мальчиком, который сумел выскочить?
Кстати, где мог сидеть ребенок во время нападения? Сзади? Обычно детей, да еще таких маленьких, родители сажают сзади. Даже стульчики специальные с собой возят. Но тут такого нет. И если бы ребенок сидел сзади, то… Нет, тогда бы он не спасся. Видимо, он находился на переднем сиденье. Колосов заглянул под переднее сиденье и поднял с пола фигурку игрушечного робота-трансформера. Так и есть. Что-то блеснуло в тусклом свете карманного фонаря. Присев на корточки, Никита пошарил возле коробки передач. Пальцы нащупали какую-то пластинку, нет, пакетик из плотного пластика. Он достал его. В нем было что-то круглое, твердое.
Он окликнул эксперта. Тот очень осторожно, стараясь не повредить, извлек пинцетом из пакетика его содержимое. Колосов был готов увидеть что угодно: от пуговицы до фишки игрового автомата, но это была.., монета.
— Ничего себе находочка. — Эксперт даже присвистнул.
В свете фонаря тускло поблескивал желтый металл. Золото? Края монеты были неровные, вид у монеты какой-то чудной, совершенно лишенный пропорций. Колосов с трудом разглядел, что на странной монете выбиты некие совершенно примитивные фигурки, непонятные буквы.
— Древняя вроде монетка, — сказал эксперт, — раритет, а на полу валяется. Видно, выпала откуда-то. Тут нам специалист потребуется, Никита Михайлович, чтобы разобраться, что это такое.
Колосов разглядывал монету. Убийца не тронул и этой вещицы. А ведь это вроде как антиквариат, к тому же золото. Это было все равно как найти на берегу моря выброшенную волнами бутылку с пергаментом, испещренным иероглифами. Поглощенный созерцанием монеты, Колосов едва не позабыл осмотреть «бардачок». А ведь там своей очереди терпеливо дожидалась самая главная на тот момент улика.
В «бардачке» под запасным панорамным зеркалом рядом с маленькой иконкой лежали права. Колосов увидел на фото потерпевшую. Прочел ее имя, фамилию. В тот момент его просто удивило, что фамилия крайне редкая на сегодняшний день — двойная. Части фамилии, составлявшие одно целое, были как-то смутно знакомы. Вроде бы даже на слуху, из тех, которые ты слышал раньше не раз и не два, и если даже и забыл, то обязательно, обязательно вспомнишь.
— Сестра спрашивает: они могут забирать мальчика в детскую больницу, пока не отыщутся его родственники? — спросил Колосова один из оперативников.
— Кажется, теперь обойдемся без детской больницы. — Колосов внимательно изучал фото женщины на водительских правах. Ее имя, оказывается, было Евдокия.
Глава 5. НИНА
Со звонком Нине Катя решила не спешить. Нина Картвели была ее близкой и давней подругой. В памятное лето в дачном поселке Май-Гора обе они вместе с Никитой Колосовым были свидетелями и участниками весьма драматических событий. В то лето Нина, брошенная мужем, ждала ребенка. С тех пор прошло четыре года. Сын Нины Гога подрос. Нина работала в детском отделении частной стоматологической клиники и растила сына одна.
Они по-прежнему дружили, но виделись редко. Обе были заняты на работе, дома. Однако непременно хотя бы раз в две недели звонили друг другу, порой выбирались вместе в театр, в кино или на рок-концерт. Нина колесила по Москве в маленькой, красной с пятнышками машиненке «Дэу Матиз», похожей на божью коровку. Она вечно куда-то спешила: то в клинику на смену, то в лекторий на семинар по повышению квалификации, то на рынок Гоге за фруктами, то в химчистку, то в супермаркет. — Я как белка в колесе, Катя, — жаловалась она. — И конца-краю этому бегу по кругу не видно. Вот няньку наняла Гоге, так, чтобы ей платить, работаю по две смены. Родственники из Тбилиси звонят — тетя Тамара, тетя Лаура. Они обе вдовы, очень одиноки. Там сейчас тяжело жить. А у тети Лауры дочка Верочка в хореографическое училище в Питере поступила, в деньгах сильно нуждается. Мне и приходится всем помогать, деньги посылать. У нас в роду совсем не осталось мужчин, да и у меня, как видишь, за столько лет никого стоящего.
Хрустальной, заветной мечтой Кати было женить на Нине друга детства и холостяка Сергея Мещерского. Катя знала: повторяя «нет, нет, ни за что», Нина в душе совсем ничего не имела против такого замужества. Мещерский подсознательно ей нравился. Да как он — такой — мог не понравиться? Вообще, на взгляд Кати, они очень даже подходили друг другу — оба добрые, деликатные, верные. Вот только оба совершенно непрактичны в житейский делах. Зато во всем остальном, в том числе по росту и стати, — настоящая пара. Ну, подумаешь, Нина всего на пару сантиметров выше маленького Мещерского.
Но, увы, все намеки Кати по поводу подружки Нины наталкивались на такое замешательство и смущение Мещерского, что все попытки оканчивались ничем, а инициатива глохла на корню. Когда же Катя приступала прямо: «Сережа, а ведь Нина такая красавица. И детеныш ее подрос, такой забавный стал, смышленый», — когда она пела вот так лисой, Мещерский краснел до ушей, вставал с дивана и удалялся курить на балкон. Вадим Кравченко — Драгоценный В.А. — бурчал:
— Ну, чего ты к нему пристала, как репей?
— Я же хочу как лучше, — оборонялась Катя. — Ему давно пора жениться.
— Он сам знает, как ему лучше. — Кравченко тоже вставал и уходил к другу детства. И они перекуривали это дело.
С Никитой Колосовым за все годы после Май-Горы Нина виделась только дважды. Он передавал ей письма из колонии строгого режима от человека, который… Стоп, эти май-горские события Катя вспоминать не любила. А письма эти просто ненавидела. После них Нина делалась совершенно больной, подолгу плакала. Тот человек был убийцей. Чудовищем. К несчастью, он был соседом Нины по даче, товарищем ее детства. И, как оказалось, он любил ее. Нина считала себя виновной в том, что произошло тогда в Май-Горе, хотя — Катя поклясться в этом была готова — вины ее не было никакой. Так получилось: жизнь сыграла с Ниной злую шутку, а может быть, и сцену из античной трагедии в дачном интерьере. Но все это было давно — в прошлом, в прошлом, в прошлом.
В настоящем же сын Нины Гога отпраздновал свой четвертый день рождения. Он был тихий мечтательный малыш — кудрявый, с ресницами в полщеки.
— Приезжали из Грузии родственники, — рассказывала Нина, — так ругали меня! По-грузински Гога говорит плохо, грузинских букв ни одной не знает. Сказок грузинских тоже не знает — я ему ведь Андерсена читаю. И вообще, говорят мне хором: девчонку растишь, не мужчину, не воина, не грузина.
— А что такое? — наивно спрашивала Катя.
— Он ведь в куклы у меня играет. Обожает. — Нина при этом сама вспыхивала. — И повлиять пока на него невозможно — сразу плачет. Если приходим в игрушечный магазин, на машинки, на роботов ноль внимания. Тянется только к куклам. И приходится покупать. На день рождения я ему кукольный домик подарила. Так он даже ночью играть вставал. А родичи мои в панике: ты сама детский врач, кричат, неужели не понимаешь, чем этот перекос эмоционально-психологический чреват?
— Я тоже не понимаю, чем чреват, — отвечала Катя. — Ты не волнуйся, пусть себе пока играет во что хочет. Все равно потом все и всех затмит домашний друг — компьютер. Но, в общем-то, твои родственники правы: мальчику нужен отец.
— Да, я понимаю, — кивала Нина.
В последние месяцы они виделись совсем мало. Стояла золотая осень. Катя попыталась было построить совместные планы на отпуск — все равно у Драгоценного отпуск намного короче, и оставшиеся пару недель она бы смогла куда-нибудь поехать вместе с подругой. Но Нина каким-то особенно тихим загадочным голоском ответила ей в телефонную трубку на это предложение: «Нет, я пока не смогу уехать. Мне с тобой нужно поговорить, посоветоваться.., многое рассказать, но не сейчас, позже, потом».
Тон был странен, туманен. Заинтригованная Катя ждала, когда подруга ее созреет для разговора. Ясно было, Что в жизни затворницы, работницы, добытчицы, матери-Одиночки, кормилицы всего многочисленного старинного грузинского рода Картвели наступили какие-то важные Перемены. «Наверное, у Нинки кто-то возник на горизонте, — решила Катя, — должно быть, тоже медик, коллега».
В роду Нины, кроме тбилисских теток-вдов и племянницы-балерины, все были врачами. Покойный дед Нины Тариэл Картвели был знаменитым кардиологом, академиком. Когда-то у него лечились крупные советские партийные чины, военные, известные артисты.
Через две недели взбудораженная Нина сама примчалась к Кате домой, выбрав вечер, когда Драгоценный работал сутки. — Ну? — спросила умиравшая от любопытства Катя. — Рассказывай все-все.
Нина прислонилась к вешалке. Такого выражения на ее лице Катя не видела давным-давно.
— Катя, мне кажется.., я еще сама ничего не знаю, но мне кажется, я люблю одного человека. Очень сильно люблю.
Катя подпрыгнула: «Йе-сс!» — и коснулась пальцами люстры, схватила Нину, потащила ее в комнату — на диван к окну шептаться.
— Он, конечно же, зубной врач, с тобой вместе работает, да? — озвучила она свою догадку.
Нина покачала головой — нет.
— А кто же он? Как имя счастливца?
— Марк. Марек. — Нина повторила имя очень тихо. — Катя, я даже не думала, что в моей серой, мышиной жизни случится такое.
И она поведала Кате историю о том, как однажды после работы, в девять вечера, — работала она в Стекольном переулке — зашла в итальянское кафе на уголок.
— Вечером у нас все замирает. Деловой центр, все по домам спешат. Кафе днем полны, а вечером пусто — шаром покати. А у меня как раз была вторая смена до половины девятого. Я жутко в тот вечер устала. Давление было низкое, просто какой-то упадок сил. Если капуччино не выпить, то и домой-то не доедешь. Уснешь за рулем. И вот ты представляешь, сидела я за столиком, вся такая зачуханная, несчастная, вялая, как улитка.
1 2 3 4
 Zanatta в интернет-магазине Decanter