А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Бог знает, что за сила еще влачит его и как его еще терпит, например, иная неожиданно развернувшаяся во всю ширь улица, умеющая четко и прочно, без видимых усилий, прорисовывать свою теневую и солнечную стороны. У нее эта прорисовка естественно и вообще отлично получается и достигает уровня законченной картины, в которую он закрадывается не то вором, не то жалким подражателем.
Однажды Павлик, сплетая ноги в узоры молний на грозовом небе, вбежал в его дом и с порога закричал:
- Моя жена тебя любит, любит! Теперь я раскусил все это!
Высказавшись, словно бы молниеносный Павлик вдруг жалобно задрожал, как безволосое, гадко нагое существо на морозном ветру. Север еще не успел встрепенуться и забеспокоиться и только на скорую руку возразил:
- За что ей любить меня?
- Ты что мне буднично отвечаешь? - запротестовал Павлик. - Ты же понял... и как не понять? Не до обыденности мне, когда такой расклад! Тут драма. Я напьюсь!
- Ну что ж, рассказывай.
- Ты в тот день, когда мы случайно встретились в роще, показался ей необыкновенным, солнечным, что ли... светлым таким, в отличие от меня. Она уже тогда забредила тобой.
Север осторожно рассмеялся.
- Она тебе сама об этом сказала?
- Нет, но я догадался.
Теперь Павлик стал неприятен Северу.
- Откуда ты взялся? Ты же был в отъезде.
- Я вернулся, - сказал Павлик. - А вы думали тут роман без меня крутить?
Север еще не знал, что даже и то, что сейчас у него складывается в более или менее ровную и гладкую речь, он уже через несколько дней сумеет высказать только при необычайной замкнутости на самом себе, внутри, в глубине души и остатков разума, но никак не словами, что, впрочем, случится с ним не по внезапной немоте, а из-за какого-то особого бреда всего его сознания. Павлик, между тем, не вынес открывающихся перед ним возможностей драматического волнения, ушел как от соблазна и затем опять уехал в столицу, несносно увлеченный журнальными делами и своей карьерой. Даша жила всего лишь в нескольких домах от Севера. Еще только начинался долгий летний вечер, когда Север шел по улице, размышляя, под каким предлогом ему войти к Даше. Он не слишком-то поверил в догадки Павлика, стало быть, далеким и бесполезным представлялся ему вопрос, любит ли его и впрямь Даша, как о том возвестил ее муж, тем не менее его занимала вся эта история. Он знал о женщинах, что они говорят: вот, это моя любимая книга, - или: это мой любимый цвет! Тогда мужчинам кажется, что женщина вложила в свои слова действительное содержание и у нее и в самом деле серьезное отношение к той книге или тому цвету. Но завтра у них окажется еще какая-то самая любимая книга, еще какой-то предпочитаемый прочим цвет, и в этом будет та же несерьезность, то же неумение вкладывать в вещи и в отношение к ним глубокий смысл. Также они могут сказать и о человеке, который им чем-то приглянулся нынче и который будет совершенно забыт уже на следующий день; но сегодня они скажут: это мой любимый человек! Вот что и сказала Даша о нем, Севере, а Павлик поверил. Павлик даже вполне убедился в том, что его давно обманывают, с тех самых пор, как в заповедных рощах стали некстати подворачиваться субъекты с необыкновенно блестящими глазами, и пока он там, в столице, вершит важные дела мироустройства и собственного становления, здесь, в нелепой провинции, его голове усвояют натуральные рога. А может быть, Даша и вовсе ничего не сказала и в голове никакого промелька мысли не имела ни о каком Севере, и все Павлику только погрезилось, все только сложилось с фантастическим своеобразием в его воображении. Но, как бы то ни было, Северу в происходящем между ним и соседями, между ним и Дашей, этой молодой прекрасной девушкой, виделось что-то в высшей степени заманчивое, неотразимое, как в свежем надрезе на дереве или в только что освежеванной тушке какого-то животного.
Проходя мимо дома Тушнолобовых, он увидел, что девушка стоит в окне и смотрит на него с пристальностью оторопевшего, уединенно взбаламутившего свою чувственность человека. В ответ Север, с мелко закравшейся дрожью сердца, отворил калитку и робко пошел к окну, но Даша, продернув на потемневшем лице какую-то быструю судорогу, знаком велела ему пройти в дом. Она уже стояла посреди длинной узкой комнаты своего сумрачного деревянного дома, неподвижная в темном тумане, сгустившемся вокруг ее крепко сбитой фигуры, со сдвинутыми над переносицей бровями. Север увидел, как она словно в медленном сне, задумчиво поднесла руки к вискам и стала их тереть, будто бы мучаясь тяжкой головной болью. К нему приблизился большой черный кот, сотканный для богатырской сказки, потерся о его ноги и завладел его вниманием. Север сладко обнял животное, посадив его на свои колени, и поцеловал в покатый лоб, мурлыча:
- Какой тут дивный кот! Как все удивительно, когда его берешь в руки!
Дашу мучили ее размышления, делавшие боли в ее висках. Она сказала, предполагая с некоторым сладострастием обсудить создавшееся положение:
- Я знаю, что тебе наплел Павлик. Не знаю, как к этому относиться. Не возьму в толк. А ты тогда действительно был такой необыкновенный! Но, согласись, надо еще в этом разобраться. Ну, полюбил эту землю, городишко наш, окрылился, и глаза у тебя заблестели... ну и что? Дальше-то что? Какая в этом необыкновенность? Вот только глаза у тебя в самом деле необыкновенные. За такие тебя любая полюбит.
Север как будто не слушал. Громадный в сказке внезапно обуявшей его любви, он как опрокинувшийся гигант валялся с котом на диване, то отбиваясь, когда животное, чересчур взыграв, выпускало когти и кусало его за пальцы, то прижимая к груди это теплое нежное тельце.
- Что ты заладила - обыкновенное, необыкновенное? - смеялся Север между делом. - Ничего серьезного во мне, я бы сказал, не сквозило, а что ты разглядела, так это немножко наподобие того, когда желаемое выдают или принимают за действительное.
- Хорошо, пусть тогда ничего особенного не случилось. А сейчас? Что у тебя, как ты живешь? Отцепись, ради Бога, от кота, поговори со мной.
Север встал, оставив кота в недоумении, и приблизился к девушке.
- Я хочу сказать, что у меня-то как раз были тогда большие потрясения, вот только они тебя не касались, и ничего ты заметить не могла... Я тогда говорил с одной старушкой и вдруг не увидел церкви, а она с того места должна быть видна. Это очень тяжело, это адская фантастика и бред, я почувствовал, что вроде как... ну, оставлен Богом, что ли... Потом я ее увидел, и это, может быть, фокус, чудо или обман зрения, кто знает, но это, может быть, как-то связано еще и с тем, что церковь бывает видимая и мы все ее хорошо знаем, а есть и невидимая. Церковь-то вы видели, Павлик возле нее крутился и все уши тебе прожужжал, а ты еще спрашивала, что там за рожи. Ты была вся такая языческая и вообще кровь с молоком, не то что монашенки в переулках, в своих монастырях... А невидимая церковь, это Китеж, например, или та, что на небе.
- Меня подобные вещи нисколько не интересуют, - небрежно махнула рукой Даша.
- Пропадала церквушка из виду - и Бог меня оставлял, а появлялась снова - такое умиление меня охватывало, что не выразить и словами. Такие вот дела, Даша. Меня бесы поставили в тупик, то крича, что есть Бог, то крича, что нет его. Как быть? - упорно рисовал Север свои картины.
- И как ты решил? Что ты будешь делать?
- Знаешь, я не могу из-за этого кота... он ведь просто невозможный... - сказал Север с сожалением, глядя на животное, которое снова терлось о его брюки. - Он сводит меня с ума. Какая красота! Я в умоисступлении. Я люблю красивое, но чтоб оно было одушевлено, было с душой, вот как этот прохвост.
Даша, глядя, как ее гость валяется с котом по полу, смеялась:
- А мой муж тебе и этих забав не разрешил бы, не дал бы тронуть даже этого кота, не то что меня!
И сама его трогала ногой, как бы заодно с ним играя с котом.
- Они кричат о Боге, то нет его, то есть он, это если их послушать, возбужденно объяснял Север, - а кот этот третий в нашей компании, и от него я слышу о природе, не о Боге, о страсти, но не о дьяволе, конечно. Он безгрешен. И я хочу быть таким.
- А у тебя много грехов?
- Все метят в святые. И мне трудно, потому что это такая обстановка, когда все вокруг вдруг становятся исполинами, все так и пышут благородством и я вынужден спрашивать себя, на что же я-то гожусь... Я был всегда дураком в общении с другими и наследил, да, имеются такие следы, Даша, что не знаю теперь, как и отмыть. Мне этот случай с церковью прямо указал, что надо идти к попам, надо идти в храм, искать возможности покаяться. Но я не пошел. Сейчас я подумал, что непременно надо было пойти, но ведь в действительности не пошел бы и сейчас. А каждое утро, как услышу колокольный звон, словно начинаю куда-то собираться... куда же? Понятное дело, в монастырь, мне там и девчоночка одна приглянулась, маленькая монашка, какая-то послушница... Она умеет все разъяснить. Ей бы я рассказал всю правду о себе.
- Скажи мне, - прямолинейно усмехнулась Дарья.
Север уже стоял перед ней и твердо смотрел ей в глаза своим неотразимым взглядом. Дрожь начиналась в коленках Дарьи, и она вздрагивала грудью, словно толкая близкого Севера. Кот запищал под ее каблуком.
- Я женам изменял, - сказал Север с угрюмой серьезностью.
- Ты же некрасивый, кто на тебя мог позариться?
- А мало ли некрасивых?
- Я не хочу даже думать о всяких страшных, уродливых женщинах, о всяких там невзрачных и поблекших.
- Я лгал налево и направо, - сказал Север, - суетился, как пес возле собственной блевотины. Ну, видишь ли, это не обязательно рассказывать в подробностях, и можно просто определять как бы уже готовыми словами: суетился, лгал, в общем, жил в земном прахе, так это называется. Я достиг уже возраста, когда очень даже понятно, что стоит за определенными словами, вот за такими словами о суете, о прахе земном. Скажу больше, я достиг состояния, в котором мне тошно от одного уже только, если я услышу эти слова, потому что я знаю, до чего они ко мне относятся. Вот и чувствуешь себя ничтожеством перед небом, перед Богом. А покаяние... с этим не получается, не выходит. Нельзя без него, нельзя без молитвы, в них спасение, а не выходит.
- Как же тебя спасет невидимая церковь, если не спасает видимая? Для чего тебе было на нее указано?
В задумчивости Север вышел от Дарьи; на пороге он суматошно споткнулся, так ярко сверкала в его сознании язвительная усмешка девушки и сбивала его с толку. Даша догнала своего творящего некую притчу гостя на крыльце, сердито шелестя, шурша, как змея:
- Убегаешь!
- Еще молоко на губах не обсохло, а туда же, искушать! - резко подосадовал Север. - Ты ничего не поняла в моем разговоре. Я говорил о высоком. У меня от кота помутилось в голове, ум зашел за разум, но к тебе это не имеет никакого отношения. Я бы с котом ушел.
- Бери! - крикнула девушка.
Север посмотрел, как кот сидит на подоконнике и умиротворенно лижет лапку.
- Он со мной, пожалуй, соскучится. У меня мяса нет, я на растительной пище... и вообще, там одно бесовство, в моем домике. Может, и существует Китеж, но я сам скорее стану невидимым, растворюсь в воздухе, рассеюсь и исчезну, чем доберусь до него. Тебе этого не понять. Девка, ты держись за мужа. Между прочим, мы с ним практически одни и те же книжки читаем, только у него внутри складывается цельная личность, и он свою жизнь строит ладно, а у меня одни шатания и разброд, у меня сплошь сомнения, и моя жизнь полна недоразумений. Я невидим!
- Одежды, однако, на тебе вижу, - сухо заметила Даша.
Север шел домой, тонко смеясь и покручивая как бы вставшие торчком усы. Ему казалось, что он обошелся с Дарьей именно так, как следует человеку, заботящемуся о соблюдении своей нравственной чистоты в отношении чужой жены. Дома он лег на кровать, прямо под тяжесть дум о бытии. Сразу налилась свинцом голова, и из нее словно готовились выскочить наружу какие-то ржавые пружины, выметнуться тошным взрывом пыль и труха. В эту минуту Север перестал мыслить себя художником. Он сознавал, что некие основы, некие важные опоры выбыли из-под него таким образом, что от них не осталось и следа, как если бы они никогда не существовали, и в образовавшемся черном провале даже ясная свежесть общения с прекрасной девушкой не рисовала никаких перспектив и не возбуждала никаких желаний. И так было оттого, что, затачиваясь перед ней будто бы разящим орудием праведности, он только баловал и скидывался химерой, вовсе не имея той нравственной чистоты, о который горделиво думал, возвращаясь домой. Он не очистил душу, прежде чем пойти к Дарье и заняться ее котом. Он мог бы исправить это сейчас, но знал, что в действительности и пальцем не шевельнет, чтобы что-то исправить.
Он бросился в угол комнаты и вообще по углам, по таинственным закоулкам своего жилища, заметался, убегая от нагло заговорившего о Боге бесовского голоса. Пол нудно заскрипел у него под ногами. Весь деревянный старый его дом наполнился унылыми звуками, невозможными, казалось бы, в этот тихий летний вечер. В кухне Север зачерпнул ковшом воды в ведре и напился. Косой луч солнца протянулся между ним и стеной, рисуя на последней сизые украшения несуществующего храма.
- Получите животное! - грубо прокричал кто-то с улицы.
Север ужаснулся, увидев перед собой стремительно влетевшего в открытое окно Дашиного кота. А кто кричал? Не знал Север, мужчина ли то был или женщина. Уж не вернулся ли Павлик? Но, хотя загадки бытия приобрели внезапно бессмысленный характер, покоряло и смиряло Севера уже то, что кот и в своем вынужденном полете сумел сохранить вполне величественный вид.
Он стал мучиться с животным, то так, то этак применяя его к своей жизни. Кот уже ничего не говорил в компании с бесами, ни в противовес им, не утешал нового хозяина и лишь ходил по углам, осматривая свое новое жилище. С каким-то ужасом Север осознавал свою ответственность перед ним и заведомую невозможность сохранить этого кота в той же холеной сытости, в какой он обретался у Тушнолобовых. Кот же, похоже, нисколько не задумывался о будущем, он, сев на пороге, спокойно умывался и время от времени бросал на человека вопросительные взгляды. Чтобы содержать такое животное достойным его образом, нужна твердая воля и спокойная совесть, но такая воля могла быть у Даши, благополучно ведущей хозяйство даже под напором неистовствующего мужа, и совесть, она спокойной была, наверное, у Павлика, хоть и в безумии, а восходящего от хаоса к гармонии, - а у Севера не было даже и простого понимания основных нужд его внезапного четвероногого друга. Он любил кота, но в этой любви не заключалось ничего содержательного, деятельного, способного вызвать ответную любовь. Видя красоту животного, Север оказывался не в состоянии подняться до обобщающего разумения всей целой красоты мира, как наверняка удалось бы Павлику, а только подавал кот голос, он и вовсе по-детски пугался, не в силах сообразить, что тот всего лишь требует удовлетворения каких-то своих надобностей, как привык требовать от Дарьи, а не стал рупором сообщений из сверхъестественных миров.
Вместе с представлением о реальности кота, мяукающего как будто из заоблачных сфер, Север утратил и представление о времени. Еще только две-три минуты назад он пил воду в кухне, но чудилось ему, будто с тех пор миновала вечность. Казалось ему, что кот уже гибнет в его неумелых руках, тем самым обрекая его самого на проклятие и тоже на неизбежную гибель. В его воображении Тушнолобовы вырастали в баснословных умельцев, в исполинских благодетелей животного да и человеческого царства, в богов, и он даже знал, что из-за своего неумения обеспечить кота сделался бесконечно мал, слишком мал, чтобы быть услышанным, если задумает вернуть этим небожителям их живой, довольно-таки странный, если вдуматься, дар.
Он чересчур долго, чтобы не сказать всегда, во всем сомневался, смотрел на окружающее как на некое недоумение и позволял себе в сомнении покачивать головой - вот в чем его беда и его вина, за которую он теперь покаран. Теперь окружающее вымахало в огромные, необъятные вещи, явления и истины, среди которых он не может не быть мал и ничтожен. Он еще отчасти посмеивался, соображая некоторую карикатуру в том, что орудием кары стал кот, красивый и сытый, но в то же время глубоко чувствовал, что смеяться в действительности нечему. Не стало какого-то стержня, за который он мог бы хвататься, вытаскивая себя из обваливающейся под ногами почвы, пропали куда-то все его восторги о городе, монастыре и заповедном луге, да и само сознание пребывания хоть в сколько-то прочном и определенном мире исчезло без следа. Север лег, подложив руки под голову, на кровать и тоскливо вытянул ноги, а кот, незаметно приблизившись, мягко взвалился ему на грудь.
***
Хозяин утихшего домика близ монастыря тяжело раздумывал о самых первейших, насущных, необходимейших жизненных шагах, не о шагах по жизни, как было раньше, а о каком-то преобразовании бытия, которое принесет счастье коту.
1 2 3 4 5 6 7 8